Как я стал атеистом
В церкви я познакомился с Ивашкой.
- Господи, как только я тебя увидел, мое сердце преисполнилося сладости и истомы, - в таких словах он объяснял мне свои чувства.
И это было только скромное начало душевных излияний. Я залез ему в штаны еще в темноте придела. Он мне жутко понравился своей оттопыренной попкой. Блондины вообще не моя слабость, но этот парень… Русоголовый, голубоглазый, стройненький, Ивашка стоял, выпятив попку прямо ко мне. Я и стал легонько ее касаться, как бы нечаянно. Молюсь, молюсь, руку опущу – и коснусь. Ивашка оглянулся – видит, я стою, и я почувствовал, что ему мои прикосновения приятны. В самом деле, он придвинулся ко мне еще ближе. А потом, когда мы все опустились на колени, я просто положил руку ему на попочку и стал гладить, нажимая на промежность между ягодицами, похожими на оладушки. Ивашка не сопротивлялся. Поднявшись с колен, он сам встал рядом со мной. Тут я и залез ему в штаны левой рукой… Там я нащупал хорошенький агрегат, стоящий во всю мочь…
- Господи, как хорошо мене с тобой, Алексис! До чего мене сладостно и покойно! Как мечталося мене в моей одинокой спаленке о таком друге и нежном товаришче, как ты, Алексис!
Речь Ивашки была какой-то странной – с использованием поэтических форм, наподобие: «мечталося, преисполнилося», и по-белорусски выговоренных слов: «товаришч, женшчина, мущына». Но Ивашка был «искони русским» парнем, как он сам себя называл, так что вкрапления непонятных слов он сам объяснял мне так:
- Это не белорусские речения, Алексис, мущына ты моей мечты, а церковнославянские. Я же русский, я должен говорить так, чтобы не забывалися наши предки. Я студент духовной семинарии, и мене очень нравится, как звучат песнопения, молитвы, акафисты разные…
Давал он вдохновенно, всегда со словами:
- Господи, прости меня за мои прегрешения! Господи, как мене хочется грешить!.. Ах, как мене сладостно!.. Ах, как мене щекотно!.. Ах, как мене сладехонько и истомливо, Алексис… Как я тебе обязан всем… О, мои флюиды, что ты с ними творишь, мущына моей мечты… О! О!.. Флюиды мои затронуты!.. Я осязаю себя женшчиной…
При этом Ивашка вертел своей пухлой попочкой, стараясь вывернуть мой член набок, но я держал его за бедра крепко, я понял его маневры после нескольких раз, когда мой член вырывался наружу, и надо было вставлять его снова. Ивашка всякий раз кобенился, говоря:
- Ах, Алексис, пошчади меня! Я никогда еще не утолял страсти другого мущыны! Нет! Нет!
Но и не переворачивался на спину. Он хотел, но боялся. В нем спала «женшчина», которую я в нем, оказывается, разбудил.
Отдавался он в самом деле чудесно – откуда только что бралось. В нем говорил инстинкт: он подмахивал, выгибал спину, вилял бедрами. Гей минет он делал великолепно, при этом зажигался до степени воспламенения, и, насосавшись вдоволь, сам поворачивался спиной, вставал на четвереньки и начинал выпячивать попочку, без слов, без мольбы. Но все его тело молило меня спасти его от одиночества. И вот я в нем.
- Господи, как я грешу! Господи, прости мене, греховодника! Господи, ну, в последний раз! Ах! Ах! Как мене сладостно!..
- Больно? – заботливо спрашивал я.
- Ах, какой там больно! Сладостно мене, томительно и туманно до изнемождения, Алексис! Я не знаю, что за сила в тебе таится! Ты, верно, диавол на моем пути, но остановиться я не в состоянии. Ах! Ах, еще глубже можешь? У меня где-то еще глубже есть что-то главное, что тебя зовет… Насаживаюсь… Иду тебе навстречу… Ах! Оно! Оно! О!..
И тут начиналось что-то невероятное: Ивашка переживал оргазм. Он орал, в голос пищал, стонал, ухал, как филин, и мяукал кошкой. Он так заразительно получал наслаждение, что я не выдерживал, и под его аккомпанемент тоже кончал.
Его способность говорить во время наших слияний меня нисколько не смущала. Напротив, мне казалось это милым, забавным и сексуальным. Моя главная задача была успеть включить радио «Маяк» или «ФМ», чтобы восторгов Ивашки не слышали соседи.
- Господи, Алексис, дай я в тебя вгляжусь… Нет, ты не диавол, ты такой же человеце, как и я… Но почему ты для мене такой сильный источник радости и счастья?
Ивашка мне нравился всем: его попка была само очарование. Его сиси – восторг и упоение. Его по-детски пухлые ручки я целовал и пальчики облизывал. От этого Ивашка заходился. Он был худеньким, но в некоторых местах как бы излишне толстенький, словно амурчик. Так, он был, как я уже сказал, пухлопопый и пухлосисий, пухлорукий и пухлогубый. Настораживала его всегдашняя бледность. Ивашка соблюдал посты.
- Господи, не притрагивайся ко мне сигодни… Нет, только не сигодни: сигодни начинается Великий пост…
А то:
- У меня сигодни Петров пост… Успенский пост… Рождественский пост…
А то:
- Ой, сигодни никак нельзя: наступает постная среда… Постная пятница…
В посты он не ел. Иногда вообще ничего.
- Господи, - говорил он слабым голосом, - Алексис, неужели ты думаешь, что то, что между нами, проходит так бесследно? Нет, я молюся и за тебя, и за меня, и за нас обоих. Господе Отче услышит молитвы бедного Ивашки, и обязательно простит мене… Мене вообще минутами кажется, Алексис, что Господь наш Иисус Христос тоже был женоненавистником, как и я, и ты, и многие наши братья. Ну, почему, почему в его апостольской команде были одни мущыны и не было даже намека на женшчину? Не случайно. Он, видимо, вида женшчины не переносил. Как и я… Господи, прости, Господи, прости…
И Ивашка начинал истово молиться.
Но не было поста, который бы им не был нарушен с моей помощью. Даже когда Ивашка спасался от «мене» в соседней комнате, я настигал его и там. Если он спал в соседней комнате, мне хотелось быть с ним даже еще сильнее: у меня вставал и не опускался.
Я тоже был верующий, но не до такой степени. И в церковь я ходил, и молился, и верил от всего сердца, что Господь Бог все видит и все про меня знает. Но я давно себе сказал, что раз я такой, какой я есть, значит, так угодно Господу. Ивашка же считал, что обманывает Того, Кто с небес на него смотрит. Ивашка мне часто говорил, что должен жениться, но не может, чем огорчает мать и отца с братом и сестрой. Вся семья взирает на него с надеждой, поскольку брат женат на бездетной, а сестра, как назло, сама бездетная и замужем за таким же.
- Господь наказует всю мою семью за мои грехи, Алексис, а я ничего с собой поделать не могу, чтобы привлечься вниманием к какой-нибудь девушке. Господи, прости, Господи, прости… Как только взгляну на какую-нибудь девушку, да как представляю себе ее голой попадьей и себя голым, так тошно мене на душе, Алексис, так тлетворно мене на душе становится, что передать это состояние я в словах не в силах… Просто тошнит да и все.
Несчастный Ивашка говорил еще:
- А совсем не то с тобой. Как только об тебе подумаю, сокол мой Алексис, так сразу у меня стоит уже, не могу проследить, как это с ним происходит. Стоит и упирается в трусиную резинку, вырывается и рвется к тебе навстречу, и все соки внутри мене закипают, бурлят. Ну, почему так? Почему?
Ответа на этот вопрос я не знаю. В самом деле, почему двое мужчин от одного воспоминания друг о друге приходят в движение, а при мысли о девушке все в них, наоборот, умирает?
Как-то Ивашка принес мне печатные листки:
- Читай, обязательно. Я хочу, чтобы ты верил так же сильно, как и я.
Одна страница была испещрена мелким шрифтом. Текст был отпечатан на компьютере. Там говорилось, что какая-то великомученица Пелагея завещала убивать всех иудеев, потому что они дети Сатаны. После чего эта же великомученица рассказывала о значении молитв и о том, как важно накладывать на себя крест именно тремя пальцами.
Мы начали говорить с Ивашкой, я не соглашался убивать иудеев, он же настаивал, что они должны быть уничтожены. Я увидел, что Ивашка какой-то другой человек: он стал весь худым, костлявым каким-то, попа у него втянулась в ноги, и сзади штаны провисли. Передо мной стоял озлобленный тип, призывавший меня к убийствам.
- Господу ты будешь угоден, если уничтожишь его врагов, - говорил Ивашка.
Не хочу даже повторять галиматью, какую нес этот парень, я радовался только тому, что у нас как-то не дошло с ним до передачи ему от моей квартиры ключей.
А когда года через полтора я увидел Ивашку в рясе, то решил сократить свои визиты в церковь. Ивашка помогал нашему батюшке служить. Когда он приблизился ко мне, то сам заговорил:
- Дьяконствую. Вот, перешел уже на третий курс семинарии, скоро приму монашество. Направят мене в приход, и буду я там. Может, и в монастырь скроюсь, чтобы только не видеть никого… Буду иеромонахом.
И он посмотрел на меня с тоской и ненавистью. Природу ненависти объяснить себе не могу.
НикКуз
Разделы парней
