Беспричинное убийство - Голубой детектив. Вторая часть

2.

Примерно через час я действительно был обратно. Правда, когда я взглянул на часы, то удивился: они почему-то показывали половину шестого. Но все, что было в отделении милиции, не могло занять шесть часов! Я представить себе не мог, чтобы провел в отделении шесть с лишним часов! Мы же ушли из моей квартиры часов в одиннадцать вечера. Набрал на телефоне «100» - и автомат противным женским голосом говорит, что сейчас именно полшестого.

Для начала нас с Геннадием засадили в обезьянник, где мы томились с одним мужчиной-бомжом. Но только этот бомж был очень молоденький, на вид лет пятнадцать. Он был под наркотиком, возбужден, не мог уснуть, его то резко колотило, то плавно качало. Мы с Геннадием не знали, куда нам от него и друг от друга отодвинуться, чтобы не прижиматься, так как этот юный наркоман раскачивался на всю скамью. За решеткой обезьянника шла проверка документов. Потом Геннадия вызвали и он пошел в сопровождении милиционера на второй этаж. Я просидел в обезьяннике недолго, как меня тоже повели наверх. Ввели в крохотный кабинет, где стояли маленький стол и два стульчика напротив друг друга. За столом сидел следователь-дознаватель Иванов.

- Следователь-дознаватель Иванов, - протянул он мне руку, я хотел было ее пожать, но оказалось, что он просто указывал мне на стул напротив, чтобы я сел. Вероятно, у него это был уже отработанный жест для введения подозреваемого в заблуждение. – Садитесь.

Он держал перед собой мой паспорт. Ему нужно было заполнить мою анкету, но он не переписывал данные с паспорта, а спрашивал меня. Например, он меня спросил не только имя, отчество, фамилию, домашний адрес, место работы, но и номер паспорта. На этот вопрос я ответить не мог.

- Знать надо свой паспорт, - сказал дознаватель Иванов.

После этого он сразу дал мне чистый лист бумаги и сказал, чтобы я написал объяснительную на имя начальника отделения милиции. Я спросил, что мне писать?

- Вы должны описать, при каких условиях увидели труп Горшенина.

- Какого Горшенина? – спросил я.

- Вот там все и напишите. Как лежали в кровати вместе с Василием Иннокентиевичем Вершком, занимались однополой любовью, как увидели летящий в окне труп…

Я отложил авторучку:

- Вы знаете про меня то, чего я сам про себя не знаю. Я не лежал в кровати ни с каким Горшениным, не занимался с ним никакой однополой любовью, и никакого трупа, летящего в окне, я не видел. Я могу написать, как ко мне в дверь позвонили и ввели человека, который говорил, что он из моей квартиры. Но его в моей квартире никогда не было, и я этого человека видел впервые в моей жизни.

- Вот это все и напишите, - тут же очень примирительно сказал дознаватель Иванов, и жестом показал на чистый лист бумаги.

А сам тут же принялся  полный голос вразговаривать по мобильному телефону. Он говорил с мужчиной. Пересыпая через слово грязным докерским матом, они друг другу рассказывали про встречу на даче некоей Ленки Орловой. Я же в это время писал объяснительную, в которой говорилось, что мне в дверь позвонили и ввели какого-то человека, который утверждал, что меня зовут «Серёнька» и что он был в моей ванной. Дознаватель Иванов, разговаривая про кусты смородины, видел все, что я пишу, и читал вверх ногами. Он пальцем ткнул мне в самый верх бумаги и одними губами проартикулировал мне:

- Число… Число проставьте, когда это было…

И продолжал дачные воспоминания. После этого, продолжая телефонный разговор, он прочитал мою объяснительную, покачал головой, увидев, как небрежно я вписал сегодняшнее число, и велел объяснительную переписать набело. Для этого он вынул из ящичка письменного стола еще один чистый лист бумаги. Я переписал набело. И дознаватель Иванов, который, оказывается, на даче у Ленки Орловой опрокинул на землю продюсера Ирину Мурлыкину и отодрал ее под колючим кустом смородины, а после этого пил с ней коньяк «пять звезд», этот дознаватель чиркнул что-то на клочке бумажки, протянул ее мне и указал на дверь. Выходя из кабинетика, я слышал, как Иванов, хохоча, говорил:

- У нее п…да крашеная!

После чего я и оказался дома.

Совесть моя была нечиста. Я вспоминал Геннадия, который на самом деле оказался Василием Иннокентиевичем Вершком, и воображение мне рисовало несчастного, слабовольного человека в условиях тюремного режима. Его подозревают в убийстве какого-то человека, летевшего с верхних этажей. Среди известных мне соседей никогда сроду не было никакого Горшенина, но труп, летевший мимо моего окна, был некоего Горшенина. И вот Геннадия (Василия Иннокентиевича Вершка) пытают, бросают в камеру к уголовникам, где его подвергают групповому изнасилованию…

Стоя под душем, я смывал с себя не только грязь и запах отделения милиции, но и холодный пот, выступивший у меня при виде жутких картин издевательств над моим случайным знакомым. Особенно меня пугали нечеловеческие пытки в тюремной камере…

Не ложился спать, оделся и поехал на работу. Приезжаю – дверь заперта. Оказывается, сегодня суббота. Охранник смотрит на меня через дверь и говорит:

- Алексей Иванович, вас в списках нет, пустить не имею права.

Тут до меня дошло, что я окончательно спятил.

За субботу-воскресенье оклемался настолько, что даже смог выйти из дома, чтобы ехать на работу. В почтовом ящике нашел повестку в прокуратуру на допрос в качестве свидетеля. Повестка была подписана неразборчиво. Но я понял, что это тот мужчина, который звонил мне в пятницу вечером и звал на допрос в полдесятого вечера. «Я, говорил, задержался на работе, приходите прямо сейчас». Но я тоже детектив-расследователь. Я понял, что повестка в моем почтовом ящике не могла оказаться с почтовой доставкой, так как по выходным наша почта не работает. Ее в почтовый ящик опустил кто-то, кто приехал к моему дому специально. А, может быть, подкупили нашу почтальоншу Юлю, гадину, почище соседки тети Лиды. Она всегда помнит, какие письма мне опустила в почтовый ящик, а многие, наверное, так и не доопустила, прочитала, собака. Так вот, вместо работы пришлось идти в прокуратуру.

Прихожу к кабинету № 3. Он, естественно, заперт, хотя вызываюсь я к 9 часам утра, а на часах уже без одной минуты 9. Стою, жду. В пятнадцать минут десятого взял и ушел на работу. С какой стати я буду ждать?

Неделю с тех пор ничего не было. Но ни к одному телефонному звонку я с тех пор не подошел. Когда звонил телефон, то я пережидал, а потом звонил тете. Я живу одиноко, и мне, в сущности, никто не звонит, хоть отрубай телефон. Но внутреннее напряжение поселилось и осталось. В самом деле, еще через месяц в почтовом ящике обнаруживаю повестку в прокуратуру в качестве свидетеля, явиться к 9 часам утра, в тот же кабинет № 3. Пришлось опять изменить маршрут, и пойти не на работу, а в прокуратуру. Снова стою у двери кабинета № 3, а на часах без пяти минут 9. Потом идет десятый час. В кабинете никого. Тогда я снова направился к выходу, но на этот раз уйти мне не удалось. Охранник на выходе вдруг спрашивает:

- Повестку.

Протягиваю ему повестку. Он возвращает и говорит:

- Не отмечена на выход.

Ага, попался, значит.

- А как и где ее отметить на выход?

Охранник пожимает плечами и говорит:

- Как где? У следователя, у кого вы были на приеме.

- Но следователь не вел моего приема. В повестке написано, что я должен быть в девять, а уже двадцать минут десятого, а следователя нет.

- Мне-то что? – говорит охранник. – Отметьте повестку – тогда выпущу.

- А где можно отметить?

- У следователя!

- Так вашего следователя нет!

- Ждите!

- А где еще отмечают ваши повестки?

- Идите в канцелярию.

Меня прямо трясло от гнева на эти органы прокуратуры, где работают люди, не приходящие на работу. Но в то же время я понимал, что веду себя совершенно неверно. Нельзя быть таким злым, возбужденным. Не надо ерепениться. Вызвали тебя повесткой – жди, когда примут.

Пошел опять к дверям кабинета № 3. Заперт. Постоял у дверей минуты две – и не выдержал. Нервы все-таки не в порядке. Пошел искать канцелярию, как будто там мне могли отметить повестку. Ясно же, что со стороны охранника это была явная провокация. Раз меня вызвал следователь, то как же какая-то канцеляристка, девка-недоумка, будет мне отмечать без его разрешения повестку? Но все-таки нашел дверь, на которой висела табличка: «Канцелярия». Хорошо, ума хватило туда не входить. А то бы сорвался с катушек.

Примерно в 10 к двери № 3 подошел мужчина, отпер дверь и спрашивает:

- Вы ко мне?

- Да.

- А как ваша фамилия? А по чьему делу?

Я протягиваю ему повестку и говорю:

- Вот мне пришла от вас повестка, я вас жду с 9 часов утра.

Он говорит, не отворяя дверь кабинета и читая повестку:

- Не помню вас. Какое-то недоразумение. Свидетеля с такой фамилией у меня нет. По чьему делу вы свидетелем проходите?

Я ему говорю:

- Я ни по чьему делу свидетелем не прохожу. Я получил повестку и пришел. Дверь закрыта. Я ждал тут целый час, ваш охранник из здания не выпускает, пока повестка не отмечена.

- Ну а по чьему делу вы свидетель?

Я ему объясняю, что ни по чьему, и вообще не знаю, зачем меня вызвали, а он держит в руке повестку и смотрит на меня.

- Хорошо, - говорит, - а как фамилия следователя, у которого вы наблюдаетесь?

Так и выразился: «наблюдаетесь». Я говорю:

- Вот чья подпись под повесткой? Я ее не могу разобрать.

Тут мужчина нервно говорит:

- А я тем более.

Протянул мне повестку и ушел в кабинет. Я – за ним.

- Скажите, а куда мне теперь с этой повесткой? Где мне ее отметить на выход?

Мужчина раскладывает на столе портфель и отвечает, на меня не глядя:

- Назовите фамилию следователя, который вас вызвал, я вам скажу, к кому вам обратиться. А без фамилий я вам ничем помочь не могу. Не знаю, куда вам идти. Идите в канцелярию.

Пошел в канцелярию. И случилось то, что ожидал.

Девочки, которые в школе учатся на 1 и 2, нарасхват в судебных органах и в прокуратуре. Тут им цены нет. Представьте себе крохотную комнатушку, посреди которой плотная стена от пола до потолка, а в той стене окошко. Из коридора в комнатушку может войти только один человек, но, поскольку всюду сидят бывшие двоечники и двоечницы, то людей, не понимающих, куда им идти и к кому их вызвали, десятки. И вот в этой крохотной комнатушке перед окошком не один человек, а пять или двадцать пять. Окошко закрыто. Все ждут, когда оно откроется. У всех в руках повестки, папки, отдельные листы бумаги, бланки… Бумаги у всех в руках разные, а выражение на лицах одно: «Нам куда?»

Я только заглянул в «Канцелярию», войти было некуда. Закрыл дверь, оставшись в коридоре. Прислонился к косяку, и оказался как бы первый в очереди.

Автор: НикКуз, Продолжение следует