Четвертая часть Голубого детектива

Я убил того, не знаю кого.

Выйдя из прокуратуры на улицу, я понял одну важную вещь: таких, как я, нельзя выпускать на свободу. Как только на меня дохнул свежий ветерок и я увидел людей, машины, светофоры, дома, я сразу опять стал самим собой. У меня прояснились мозги.

«Идиот! Форменный идиот этот следователь!» - повторял я себе, двигаясь на работу.

Я даже не собирался в оправдание своего опоздания предъявлять там повестку в прокуратуру. Приехал, вошел деловым шагом и выложил на стол начальницы бумаги, которые еще вчера добыл в одной фирме. Она даже не спросила, почему меня не было утром: ясно, что я ездил за этими документами.

Меня больше возмущало, что этот Перов изъял у меня мой мобильный телефон, и не дал мне расписку. Это же мой телефон! По нему мне будут звонить!

На самом деле по нему мне никто не звонил. К своему 41 году я давно уже растерял всех своих близких знакомых и друзей. Которых, по правде сказать, у меня никогда и не было. Возможно, этим и объясняется, что я с такой легкостью даю себе слово не заводить прочных знакомств, а сам в подсознании только и жду, когда мне вдруг встретится хороший человек, с которым мне будет хорошо всю оставшуюся жизнь? Но все-таки у меня в мобиле было штук шесть номеров.

Я тут же вышел с работы, и в салоне связи купил себе новый телефон. Остаток рабочего дня занял себя тем, что вспоминал, чьи номера у меня были в старом аппарате. Я их внес себе заново, и оказалось, что с моей амнезией памяти я вспомнил даже десять номеров, включая единую железнодорожную телефонную справочную. Попутно я сделал звонок тете Вале и продиктовал ей мой новый номер мобильного телефона. Боже, что сделалось с госпожой Мещерской, когда она услышала мой голос! Она не вопила от счастья, не рыдала. Голос ее был черствым, холодным.

- Это был ты? Скажи! Это был ты? – добивалась она от меня ответа, не поясняя, что хочет знать.

Но я и без разъяснений понимал, что она тоже, будучи в прокуратуре, не верила своим глазам, и сомневалась, я ли стоял, прислонившись к двери, или то был не я?

- Я, я.

- Боже мой, - сказала тетя Валя, - почему мы так редко видимся? Я тебя скоро совсем не узнаю.

С ней нельзя было не согласиться. После того, как тетя записала мой новый номер, договорились, что обо всем поговорим вечером из дома.

- Может быть, мне тоже обзавестись новым аппаратом? – спросила тетя Валя. – У меня это мигом: выбежала и купила.

- Ни к чему, - распорядился я.

Но вечером я направился не домой. У нас на набережной была когда-то дощатая уборная – очаг любви. Днем этот очаг тлел скрытыми страстями, ближе к вечеру разгорался и всю ночь горел ярким пламенем. Но много лет назад стали строить мост через Волгу, и заодно модернизировали береговые территории. Снесли и очаг. На этом месте разбили сквер-аллею с лавками по обеим сторонам. Это место у нас стали называть Тропой. Сидят напротив друг друга на лавках мужчины, обмениваются говорящими взглядами, никто ни с кем не знаком, а между ними по аллее прогуливаются другие мужчины, тоже ни с кем не знакомые, но которые хотели бы познакомиться. Ну и туристы.

Я пошел на Тропу. Меня туда потянуло, не знаю, почему, но мне казалось, что там я узнаю что-то новое про моего убитого визави, который представился мне Юрием, а на самом деле был Ефимовым Андреем Робертовичем. На Тропу моя нога не ступала уже по меньшей мере пять лет. Даже больше.

Скамейки были пусты. Сидели одни лишь туристы и туристки. Я приземлился на пустую скамью лицом к Волге. Вскоре напротив меня на скамью плюхнулось мощное тело Беллы, которая сама себя называла еще Моной Лизой. Мы сделали вид, что не знакомы: я смотрел на воду, он – на лесопарковую зону.

- Убийство, - сквозь губы проговорил Белла-Мона Лиза. Ему не терпелось поделиться свежей новостью со своим человеком. – Напрасно сидеть и ждать. Все попрятались по норам. Разбежались. В моду скоро опять войдут облавы, как в старое время. Боже, боже, сколько я, бедная, набегалась от этих облав!

- Какое убийство? – тихо спросил я, едва шевеля губами.

- Как какое? Боже, святая невинность! Убили одного из наших. Таскают всех, выясняют связи, а, главное, им нужно установить новых голубых.

- Какой ужас! Но кого убили? – спросил я. – И кто его? За что?

- В последнее время, душа моя, - пропела Белла-Мона Лиза, - если они только не могут раскрыть смерть мужчины, то сразу говорят, что на личной почве. На почве гомоуксусных отношений. Этим можно объяснить гибель любого, были бы между ног яйца. Даже в Москве сколько уже поубивали дикторов телевидения, киноактеров, - и все оказались убитыми своими любовниками. Так я им и поверила!

Белла расхохоталась. Прохожие туристы в недоумении оглянулись на мужчину, который сидел один и, удерживая себя за шею, чтобы не свалиться с лавки, хохотал во все горло.

- А почему ты не в своей норе? – спросил я.

- А мне прятаться нечего. Они про меня и так всё знают.

Белла-Мона Лиза в свое время сидел по статье № 121. Его посадили на полтора года. Он был один из немногих, кого в нашем городе посадили по этой статье. Говорили, что он попался как раз в той дощатой уборной, которая стояла на месте нынешней Тропы. В то время он был, наверное, еще студентом.

- Господи, - вздохнула Белла-Мона Лиза, - я им совершенно неинтересна. Они прекрасно знают, что я на убийство не способна. Разве такие голубицы, как я, способны кого-либо пришить? Я сама чуть было не отдала богу душу от этих мужчин… - Белла-Мона Лиза грязно выругалась при слове «мужчины». – Две недели лежала на животе возле параши, и даже в уборную не давали сходить. Днем и ночью трахали бедную малютку. Я им говорю: «Мальчики, дайте хоть встану пописаю!» - так под себя и ходила. Две недели! Днем и ночью!.. Они специально в камеру новых запускали, через меня вся СИЗуха прошла, пропустили через меня весь заключенный контингент. Как они это называют: «Ребят успокоили».

Белла-Мона Лиза вдруг завизжала не своим голосом на всю набережную:

- Фашисты! Фашисты проклятые! Советские фашисты!

Ее крик разнесся над Волгой – туристы отпрянули и в ужасе оглянулись на кричащего мужчину с выступившей пеной на губах. Я даже побоялся подняться и уйти, чтобы не обратить на себя внимание. Я тоже смотрел на Беллу-Мону Лизу, чтобы быть, как все: дескать, меня тоже удивило, чего это он кричит?

Белла-Мона Лиза красивым женским жестом достал из кожаной сумочки платок и утер губы.

- Идут… Оглядываются… - шипя произносила она. - Как будто это не они, не их мамки и папки - бывшие советские фашисты. А я одна знаю, на что они способны, эти коммуняки. На каждом углу висел лозунг: «Верной дорогой идете, товарищи!» и «Мы придем к победе коммунизма!», а я в это время лежала, как собака, и мне, как собаке, ко рту подкладывали конфеты, а я просила глотка воды… Твари фашистские…

Мне уже было неудобно встать и уйти.

- Я их не боюсь, - вдруг сказала совершенно спокойно и больше не скрываясь, что она разговаривает со мной, несчастная Белла-Мона Лиза. – Пусть приходят, ловят, тащат… Не боюсь. Я вообще выжила только благодаря не им, а одному вору в законе Гольдбергу. Маленький такой, плюгавенький мужичок, лысенький, с востреньким носиком. Уж не знаю, почему он у них считался вором в законе. А только он сказал: «Хватит», - и сразу стало «хватит». Он у них там был самый главный. Главнее Беспалова в Москве! Гольдберг сказал: «Хватит!» - и я оказалась на лучшей койке. Меня туда отнесли, и воды дали, и жеванины такой, какой ни у кого не было. Знаешь, кто такой Беспалов был?

- Нет.

- Ой, ты же еще молодая. Он был самый главный в МВД, кто сажал нерасторопных девушек, вроде меня. Как я бежала – ног не хватило… Господи, он ненавидел нас. Устраивал облавы, и вообще был крупным теоретиком в области пенитенциарной системы. Он считал, что в тюрьмах будет спокойно, если на потребу заключенным давать гомосексуалистов. Посадили в камеру голубого – и тюремное начальство может быть спокойно. Он даже посчитал, сколько голубых нужно на состав заключенных. Кажется, одно на пятерых уголовных. Другими словами, милочка, статья № 121 УК РСФСР была направлена не против нарушителей общественного спокойствия, а для ублажения преступников. Я ничем не была виновата. А судья Нефедова Надежда Игоревна на заключительном заседании провозгласила: «Встать! Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики… признан виновным»! Верной дорогой шли товарищи, прямой наводкой к коммунизму! Сто раз об этом уже рассказывала, заговариваться стала… До сих пор перед сном молюсь, чтобы ее детей поездом перерезало.

Белла-Мона Лиза помолчала.

- Твари… Мать перед ней в ногах валялась: «Пощадите молодого! Ошибся! Больше никогда не будет! Рос без отца! Одна растила! Довела до аспирантуры!» – «Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики… признан виновным»!»… Ах, я старая, как Мона Лиза, - перебила сама себя Белла, глядясь в карманное зеркальце. – Очень мудрая, спокойная, уравновешенная. У меня на лице выступила патина… Только нервы ни к черту. Срываюсь. Ну, на той неделе вызывают в следственное управление и спрашивают: «Вадим Александрович, как вы думаете, кто мог убить Ефремова Диомида Марковича какого-то?», - без всякого перехода сообщил Белла-Мона Лиза  - Я ему ответила, не задумываясь: «Во-первых, я вам не Вадим Александрович, а Мона Лиза, и попрошу не оскорблять подследственного». Он отвечает: «Я вас называю вашим паспортным именем». А я ему на это сказала: «Паспорт – не мой, а ваш. Можете его оставить у себя и засунуть себе в задницу. Мне ваш паспорт не нужен. Это вы меня заставили его купить, а я сама про себя и без всякого паспорта все знаю. Это - во-первых. А, во вторых, я не чакма, чтобы стучать. Даже если бы знала». А он мне: «Вот увидите: найду убийцу – распространю слух, что это вы его сдали». А я расхохоталась ему в его поганое личико и заявила: «Распространишь – получишь привет от Гольдберга, гражданин начальник». Он сразу, тварь советская, фашист, лицом осунулся. И вдруг засюсюкал: «Да нет никакого вашего Гольдберга, его уже давно убили свои же, он в Израиль уехал, потом на Канары, мы его отслеживали»… - «Нет, - говорю, –  так нет. Я же не спорю: Гольдберга нет. А только если меня обидишь, то и с Гольдбергом встретишься».

Белла-Мона Лиза оглянулась на Волгу и стала смотреть на мчащиеся по мосту автомобили.

- Всех затаскают, - сказала она. – Наверное, опять заключенных в Российской Педерации много, голубые требуются. Для успокоения. Не такие, как я. Я – кто? Вышла в тираж. На молодых охота… Берегись, ты еще можешь быть востребован.

Белла-Мона Лиза оценивающе окинула меня взглядом.

- А как себя вести, если начнут обвинять? – спросил я, едва слышно.

- Вызывали уже? – быстро обернулась Белла-Мона Лиза. – Я же вижу: вызывали.

- Нет, никуда не вызывали.

- Я тебе даже скажу, кто вызывал. В одном кабинете сидели. В двадцать третьем. Я же по твоему лицу вижу, что идешь с допроса.

- Я с работы иду, и от вас впервые в жизни слышу, что кого-то вызывают.

- Для чего тогда спрашивать? Ладно, не хочу тебя заставлять врать. Не признаешься, значит, дал подписку о неразглашении. Советую: все отрицай. Все! Пусть они доказывают. Не убивал – не докажут. Времена другие. Давить будут на одно: что ты не той сексуальной ориентации, как все их товарищи. А они сами все… такие.

- Мой номер телефона оказался в его мобильном телефоне, - вдруг сказал я, желая довериться Белле-Моне Лизе.

- О-о, блин! - подхватила Белла-Мона Лиза. И спросила: - Ну, у тебя с ним что-то было?

- Никогда в жизни.

- Тем более все отрицай.

- А как доказать, если мой номер телефона у него в телефоне?

- Отрицай все - да и все. Следующий их этап будет: они тебя будут уговаривать признать хоть часть вины, тогда тебе сделают снисхождение и все тому подобное. Не верь ни слову. Не сделают.

- Бог мой, - сказал я в отчаянии. – Я же даже не знал этого парня! Я тут абсолютно ни при чем!

Мы помолчали. Белла-Мона Лиза вдруг зашептала, отворачиваясь снова к воде:

- Вон идет Донна Клара. Выползла, старуха, прогуляться. Первый испуг прошел. Или уже настучала и идет по свободе с чистой совестью.

На Тропе показался миниатюрный мужичок лет семидесяти пяти с мальчишеским рюкзаком за спиной. Старичок прошествовал мимо бойким шагом, сделав вид, что нас не видит, и присел на скамью через одну, на которой устроили пикник мужчина с женщиной и маленькой девочкой. Донна Клара сел, положил ножку на ножку и уставился на Волгу с таким неподдельным интересом, словно никогда ее не видел. Мы с Беллой-Моной Лизой молчали и смотрели в разные стороны.

- У нас любого могут изувечить, - проговорила, не раскрывая губ, Белла-Мона Лиза. – Обвинят, что ты супчик или еврей – и как припечатают. Не отмоешься. А у меня и то, и то. Душка Гольдберг меня спас от неминучего соборования, потому что ему доложили, как моя фамилия. Погладил меня по бритой голове и говорит: «Что же ты не сказал, что Рабинович? Я бы тебя раньше от параши убрал. Ты и на Рабиновича не похож». А я был похож не на Рабиновича, а на Доходовича. Откуда мне было знать, что в моей фамилии мое спасение? До сих пор было одно сплошное наказание: в институт не принимали, на экзаменах срезали, в аспирантуру не брали. Я ему так и ответила: «Кабы знала, где упасть, соломки бы подстелила». Так он мне до сих пор помощь высылает бедной старушке! Мне то есть. От него почтовые денежные переводы приходят больше, чем это сраное государство мне платит пенсию. Когда переводы приходить перестанут, пусть тогдасамах поганый, старший дворник, мне расскажет, что Гольдберг убит на Канарах или на Мальдивах. Я ему тогда поверю. А пока Гольдберг для меня живее всех живых.

Автор детектива: НикКуз

Продолжение следует.

Можете высказать свое мнение о детективе по адресу автора: mr-niq@rambler.ru