Главная страница >
Гей рассказы >
Четыре ночи и вся жизнь - часть 4
Четыре ночи и вся жизнь - часть 4
В
ближайшее воскресенье мы с тестем отправились в Синеглазку и приобрели дом. Моей
заслугой считаю то, что сделка была оформлена нотариально. В то время это
считалось дикостью – обращаться к нотариусу. Но я настоял на своем, и в
понедельник мы были у нотариуса, который сделку заверил. Эта бумага сыграла свою
роль много лет позже, когда внук или сын портового рабочего Зарипова обвинил
Ивановича в рейдерстве – в захвате дома. Тут мы ему показали нотариально
заверенную бумагу – и он заткнулся.
1 сентября мы с Юлей расписались, а 9 сентября она родила. В то время в России слыхом не слыхивали об ультразвуке. Мы находились в привилегированном положении: еще в мае японские врачи определили, что Юля родит девочку. Валентина Даниловна, соблюдая приметы, ничего не покупала для новорожденной, но договорилась «с девочками» в местном ГУМе, что ей соберут все необходимое. В то время это был лютый дефицит: пинетки, колготки, коляска, пеленки, присыпки, чепчики и пр. Юля родила мальчиков – двойняшек. Я их тут же назвал так, как обычно называют мальчиков в Петропавловске: Петром и Павлом. Но разрешаю читателям самим представить панику, которая поднялась в доме: для двух мальчиков не было заготовлено абсолютно ничего. Петя рвал абсолютно новые простыни, а я сидел за швейной машинкой и подшивал лоскуты с трех сторон. Мы заготовили десятки пеленок.
Радость от рождения детей была захлестывающей. Теперь, задним числом, я вижу, что мои личные переживания не только шли вразрез или наперекор тогдашним событиям в общественной жизни, но они попросту никак не совпадали. Я жил своей жизнью – жизнь вокруг шла своим чередом. Во мне происходил эмоциональный взрыв, который растянулся на долгие годы. Я вдруг почувствовал себя самцом. Много лет я просто спускал, получая от этого наслаждение. То в руку, то в простынь, то в женщин. С Петром все было иначе и было прекрасно. Но когда передо мной в коляске оказались два сына, то я понял, в чем истинное наслаждение так называемой «половой жизни». Я увидел высочайшую цену мужской спермы. До меня дошло, как много драгоценнейшего материала ушло в никуда, на радость мне одному. Только на Петра мне не было жаль ни капли спермы – ему бы я отдал всю, что во мне. Меня охватила жажда половых актов – скажу так, чтобы не выразиться сильнее. Во мне бушевали могучие силы мужчины. Я вспомнил, как светятся молодые отцы – я засветился изнутри так же. Полное Северное сияние наступало ночью: я наваливался на женщину, лежащую рядом со мной, - и показывал ей свою власть.
С Юлей тоже произошли изменения: она вдруг стала все знать. Видя перед собой двух настоящих, живых мальчиков, двух маленьких людей, лежащих в коляске и находящихся в ее полной власти, она выпустила наружу томящиеся в ней женские силы. Помню, как она учила меня правильно писать. Нужно не стряхивать мочу с члена, а промокать туалетной бумагой. Драгоценную японскую туалетную бумагу в рулонах она привезло из Токио, и мы были, наверное, единственной семьей в России, у кого в доме была туалетная бумага. Собственного производства этого товара у нас еще не было. Юля даже показывала мне, как нужно использовать рулон. Сама она пользовалась рулоном свободно, со знанием дела: отрывала ленту и промокала ею свою мохнатенькую пиписку.
- Ты видишь, - говорила она мне, сидя на унитазе, - у нас, женщин, положение даже хуже, чем у вас. У нас очень много волос. Но я же хожу в чистеньких трусиках, а ты один раз пописаешь – и целый день ходишь в нечистых трусах. Чему ты научишь наших мальчиков, если так будет продолжаться и дальше, Леша?!
Она, которой я сломал целку, учила меня ее трахать!
- Начни с груди – распали меня, это моя эрогенная зона, Леша. А ты обычно сразу идешь ко мне между ног… Пойми, я пока не готова!
Но все эти чудачества проявлялись в нас абсолютно независимо от общего хода дел. Этот ход выражался в том, что нам физически негде было разместиться.
Из роддома мы приехали на Советскую. И увидели, что всю комнату, где мы сидели за столом при знакомстве, заняли две кроватки. Это было единственное, что теща достала в ГУМе по жесточайшему блату. Нам с Юлей спать было негде. Мы спали… под столом, который был приткнут к стене. И вот там, под столом, бушевали во мне все мои мужские силы, которые я в двух словах уже описал.
В соседней крохотной комнатке на кровати спали Петр Сергеевич с Валентиной Даниловной. Четверым взрослым людям было невозможно существовать в такой крохотной квартире. Проблема была даже сходить в туалет. Меня захлестывала такой силы половая энергия, что я в своих мечтах уносился далеко: как было бы хорошо, если бы мы все спали вчетвером! Я представлял себе, как Петя трахает Валентину Даниловну, я – Юлю, потом мы все друг друга. Подсознание мне говорило, что это бред, и это было бредом, хотя допускаю, что многие люди вступают в такого рода отношения без всякого ущерба для своего морального здоровья, и уж точно – для пользы здоровья физического. Но сами мы до этого все-таки не дошли.
Что не скрою, так это то, что мои редкие встречи с Петей в уборной или возле двери в уборную и в ванную грозили вырвать из меня самую святую тайну, которую я носил в себе. Она заключалась в том, что всю мою любовь к этому человеку я выплескивал на его дочь. Готов был и на жену. Любовь была бесконечной, неохватной, могучей. Кажется, в то время мне Юля как-то сказала:
- У меня такое впечатление, что ты видишь во мне кого-то другого.
Я сделал вид, что ничего не понял, но навсегда зарубил себе на носу, что от женщин ничего скрыть нельзя, у них знание мужчин где-то в мозжечке.
1 сентября мы с Юлей расписались, а 9 сентября она родила. В то время в России слыхом не слыхивали об ультразвуке. Мы находились в привилегированном положении: еще в мае японские врачи определили, что Юля родит девочку. Валентина Даниловна, соблюдая приметы, ничего не покупала для новорожденной, но договорилась «с девочками» в местном ГУМе, что ей соберут все необходимое. В то время это был лютый дефицит: пинетки, колготки, коляска, пеленки, присыпки, чепчики и пр. Юля родила мальчиков – двойняшек. Я их тут же назвал так, как обычно называют мальчиков в Петропавловске: Петром и Павлом. Но разрешаю читателям самим представить панику, которая поднялась в доме: для двух мальчиков не было заготовлено абсолютно ничего. Петя рвал абсолютно новые простыни, а я сидел за швейной машинкой и подшивал лоскуты с трех сторон. Мы заготовили десятки пеленок.
Радость от рождения детей была захлестывающей. Теперь, задним числом, я вижу, что мои личные переживания не только шли вразрез или наперекор тогдашним событиям в общественной жизни, но они попросту никак не совпадали. Я жил своей жизнью – жизнь вокруг шла своим чередом. Во мне происходил эмоциональный взрыв, который растянулся на долгие годы. Я вдруг почувствовал себя самцом. Много лет я просто спускал, получая от этого наслаждение. То в руку, то в простынь, то в женщин. С Петром все было иначе и было прекрасно. Но когда передо мной в коляске оказались два сына, то я понял, в чем истинное наслаждение так называемой «половой жизни». Я увидел высочайшую цену мужской спермы. До меня дошло, как много драгоценнейшего материала ушло в никуда, на радость мне одному. Только на Петра мне не было жаль ни капли спермы – ему бы я отдал всю, что во мне. Меня охватила жажда половых актов – скажу так, чтобы не выразиться сильнее. Во мне бушевали могучие силы мужчины. Я вспомнил, как светятся молодые отцы – я засветился изнутри так же. Полное Северное сияние наступало ночью: я наваливался на женщину, лежащую рядом со мной, - и показывал ей свою власть.
С Юлей тоже произошли изменения: она вдруг стала все знать. Видя перед собой двух настоящих, живых мальчиков, двух маленьких людей, лежащих в коляске и находящихся в ее полной власти, она выпустила наружу томящиеся в ней женские силы. Помню, как она учила меня правильно писать. Нужно не стряхивать мочу с члена, а промокать туалетной бумагой. Драгоценную японскую туалетную бумагу в рулонах она привезло из Токио, и мы были, наверное, единственной семьей в России, у кого в доме была туалетная бумага. Собственного производства этого товара у нас еще не было. Юля даже показывала мне, как нужно использовать рулон. Сама она пользовалась рулоном свободно, со знанием дела: отрывала ленту и промокала ею свою мохнатенькую пиписку.
- Ты видишь, - говорила она мне, сидя на унитазе, - у нас, женщин, положение даже хуже, чем у вас. У нас очень много волос. Но я же хожу в чистеньких трусиках, а ты один раз пописаешь – и целый день ходишь в нечистых трусах. Чему ты научишь наших мальчиков, если так будет продолжаться и дальше, Леша?!
Она, которой я сломал целку, учила меня ее трахать!
- Начни с груди – распали меня, это моя эрогенная зона, Леша. А ты обычно сразу идешь ко мне между ног… Пойми, я пока не готова!
Но все эти чудачества проявлялись в нас абсолютно независимо от общего хода дел. Этот ход выражался в том, что нам физически негде было разместиться.
Из роддома мы приехали на Советскую. И увидели, что всю комнату, где мы сидели за столом при знакомстве, заняли две кроватки. Это было единственное, что теща достала в ГУМе по жесточайшему блату. Нам с Юлей спать было негде. Мы спали… под столом, который был приткнут к стене. И вот там, под столом, бушевали во мне все мои мужские силы, которые я в двух словах уже описал.
В соседней крохотной комнатке на кровати спали Петр Сергеевич с Валентиной Даниловной. Четверым взрослым людям было невозможно существовать в такой крохотной квартире. Проблема была даже сходить в туалет. Меня захлестывала такой силы половая энергия, что я в своих мечтах уносился далеко: как было бы хорошо, если бы мы все спали вчетвером! Я представлял себе, как Петя трахает Валентину Даниловну, я – Юлю, потом мы все друг друга. Подсознание мне говорило, что это бред, и это было бредом, хотя допускаю, что многие люди вступают в такого рода отношения без всякого ущерба для своего морального здоровья, и уж точно – для пользы здоровья физического. Но сами мы до этого все-таки не дошли.
Что не скрою, так это то, что мои редкие встречи с Петей в уборной или возле двери в уборную и в ванную грозили вырвать из меня самую святую тайну, которую я носил в себе. Она заключалась в том, что всю мою любовь к этому человеку я выплескивал на его дочь. Готов был и на жену. Любовь была бесконечной, неохватной, могучей. Кажется, в то время мне Юля как-то сказала:
- У меня такое впечатление, что ты видишь во мне кого-то другого.
Я сделал вид, что ничего не понял, но навсегда зарубил себе на носу, что от женщин ничего скрыть нельзя, у них знание мужчин где-то в мозжечке.
**
Помаявшись совсем недолгое время на Советской – долго было невозможно, мы перебрались в мое «помещение» на консервный завод.
И все, вроде бы, вздохнули: тесть и теща остались в квартирке одни, и мы с Юлей могли спать в одной кровати. И было место для двух люлек. Но грохот грузового лифта превратил нашу жизнь в чистый ад. Несчастные малютки терпели грохот весь день. Затишье наступало под вечер. И то ненадолго: под новый год начались, как всегда, авральные отгрузки продукции – лифт работал почти круглосуточно. Мы с Юлей, лежа на одной кровати, впритык к люлькам, не слышали, если кто-то из них заплакал. Но трахать Юлю было одно удовольствие. Я не просто трахал ее – я ее немилосердно драл. Она стонала, чуть не рыдала подо мной – я был неумолим: и не мог иначе. Из меня рвались сексуальные силы молодого самца. Но Юля в этом смысле тоже разошлась: чего только она ни делала в постели! Минет стал для нас обычным делом: она сосала мне – я ей. Особенно ей нравилось, когда я, лежа с ней в позе 69, пальцами ног теребил ей соски. Тогда она заглатывала мой член вместе с яйцами, урчала от счастья – а я в это время пил, захлебываясь, соки, вытекавшие из ее мохнатенькой. Половой разнузданности очень способствовал неумолчный грохот грузового лифта. Но так жить долго было, повторяю, невозможно.
Тогда среди зимы мы перебрались в Синеглазку. Дом был наполовину штукатурный, наполовину деревянный. Дощатый. Три комнаты и кухня, где стояла двухконфорочная плитка, требующая газового баллона. Это был дворец, который нужно было отапливать дровами. Посреди дома, обогревая все комнаты, кроме кухни, находящейся на отлете, стояла русская печь. Развалюха. Вода – в колодце метрах в семидесяти от дома, вдоль по деревенской улице. Уборная – во дворе. Лютой камчатской зимой мы все-таки перебрались в Синеглазку. Жить было невозможно, но здесь была тишина! И здесь было пространство!
Дом был по самую крышу засыпан снегом. Мы с Петей его немного раскопали, освободили вход и два окошка. Потом раскопали задний выход, чтобы можно было пройти к уборной во дворе, хотя туда ходить не собирались: это было нереально. Туалет устроили в одной из комнат. Перед тем, как переехать, закупили два грузовика дров, наняли бичей (местная разновидность бомжей), которые эти дрова нам распилили. Единственно, что мне нравилось в этом строении, - пол. Перед тем, как дом продать, Зарипов пол перестелил. Доски были ровные, отлично обструганные, толстые, хорошо пригнаны друг к другу и к стенам.
Впряглись все: Петя с работы приезжал в Синеглазку, забирал пеленки, вез на Советскую. Валентина Даниловна стирала, отглаживала, и утром Петя привозил все обратно. Машины не было – он привозил свертки в руках. Часто с ним приезжала Валентина Даниловна: привозила еду. Силы на все это хватало у каждого, потому что рождение Петра и Павла возродило нас из какого-то хронического уныния. При этом работали все: теща, тесть, я. А с февраля уже вызвали на работу в Японию и Юлю.
Компьютерные технологии не ждали, когда кто-то влюбится, забеременеет, родит, накормит младенцев… Век компьютеров напоминает мне теорию Маркса о коммунизме. В своем «Капитале» он предлагает представить себе общество, в котором люди создают один общий продукт - и делят его между собой поровну. И – все. Вот вам и коммунизм Карла Маркса. Строй без пороков, присущих времени, когда жил этот замечательный мыслитель, без разного рода несправедливостей – без богатства, бедности...
Но во все времена в обществе будут люди, которые не работают и «общего продукта» не создают: младенцы, больные, инвалиды, старики… Они не участвуют в создании «общественного продукта»! Значит, им часть его не положена? Теория Карла Маркса вызывает, скажем так, вопросы. Но эра компьютерных технологий, мне кажется, воплотила мечты главного коммуниста: эре безразлично, что у кого происходит: кто болен, стар, молод и т.п. мелочи жизни. Эра движется вперед неостановимо! Пропустишь шаг – и ты отстал безнадежно!
Юлю позвала эра! И Юля, чтобы не отстать от компьютерных технологий, которые шагали вперед особенно в Японии, бросила Петю и Павла и рванула в Японию догонять прогресс. Мы все ее в этом поддерживали. Мы понимали, что Юля не рождена для семейной затхлой жизни прошедших эпох в Синеглазке, где нет водопровода, отопления, туалета... Она – существо, устремленное в будущее. Я проводил ее в Елизово – она улетела. Вернувшись с аэродрома, я увидел первую улыбку мои сыновей: они оба, увидев меня, впервые улыбнулись. Юля этот миг пропустила. Как, впрочем, и первое сиденье, и первый шаг, и прорезывание зубов, и болезни…
Благодаря Юле, мы были не только первой семьей, у которой в доме были рулоны японской туалетной бумаги, но и мобильные телефоны. Мы созванивались несколько раз в день. С ней и друг с другом.
**
Я остался в Синеглазке с детьми один. Но я
тоже работал – мне отпуск никто не предоставлял. Для мужчин в то время отпусков
по уходу за детьми не существовало. Напротив, действовал агрессивный приказ
Минздрава СССР о том, что выдавать больничные листы мужчинам трудоспособного
возраста нельзя ни под каким предлогом: все они пьяницы. Мужчины никогда не
болеют – они только пьют, и чтобы утром не идти на работу, симулируют
заболевание, а на самом деле им нужен опохмел.
Я вернулся с детьми обратно на завод, в свое «помещение». Кухни там не было, но зато была теплая уборная, а на заводе - столовая. Там я мог питаться, как и прежде. Петя и Валентина Даниловна стали мотаться ко мне на завод, привозили детские смеси и меняли детские вещи на чистые. По телефону мы каждый день говорили Юле, что «у нас все хорошо, о нас не думай – работай!».
Рано утром из «помещения» я спускался в свое представительство, а с детьми до обеда сидела Вера Дмитриевна Кособокова. Ее самой тяжелой обязанностью было одеть мальчиков и вывезти во двор завода гулять. Она для этого пользовалась нашим наказанием – грузовым лифтом. Лифтеры свозили ее во двор и часа через два вздымали обратно. После обеда с детьми был снова я, а Вера Дмитриевна шла в представительство, но, если что, прибегала ко мне и сообщала экстраординарные новости. Так, однажды она прибежала ко мне и сообщила, что директора нашего Волгоградского завода убили.
В России начался передел собственности, который сменил время перехода на самофинансирование.
**
Теперь расскажу о том, что в это время творилось вокруг нас. Это тем более уместно, что я с детьми попал на производство, в самый пик тех событий.
Как-то вскоре после известия о гибели нашего директора Анатолия Игнатьевича ко мне в «помещение» примчалась Вера Дмитриевна с новым известием, что она уволена. Выяснилось, что в представительстве за моим столом уже сидит новый представитель Волгоградского рыбоконсервного завода – какая-то женщина.
- Входит и говорит: «Вы Кособокова? Вы мне тут больше не нужны, вы уволены». Я – бегом к вам.
Это сообщение выбило меня из седла. Я опешил. Раз уволена Вера Дмитриевна, то, значит, уволен и я. Тем не менее я набрался мужества и спустился в представительство.
Там за моим столом действительно сидела молодая женщина и разговаривала по моему телефону. Она сделала повелительный знак садиться на стул, стоящий перед столом, и подождать. Она говорила о поставках продукции, как заправский товаровед. Я не присел – стоял перед столом. Женщина сделала снова жест – садитесь! И продолжала разговор. Я осмотрел ее: некрасивая, но очень энергичная. Под шеей – жабо белой газовой кофточки. Черный пиджак с прямыми и острыми плечами. Стиль деловой женщины. Я испугался – и, не произнеся ни слова, вышел из комнаты. Поднялся к себе. Все, решил, мне пришел капут. Тут Вера Дмитриевна, которая опомнилась после первого шока, напала на меня с вопросами, откуда эта женщина взялась и кто ее пропустил на территорию завода?
- Я тут всех знаю, а ее никогда не видела. Где у нее мандат-то?!
А мне послышалось – «Где у нее манда-то?», и я стал выговаривать Кособоковой, что тут дети, при детях не ругаются матом. А Петя и Паша всегда начинали плакать, если я хоть чуть-чуть нервничал. Тут они заревели хором. Наконец, до меня дошло – про мандат. Я снова спустился в представительство.
Отворил дверь – молодая женщина все еще сидела за моим столом, но по телефону уже не разговаривала. И я ее спросил, проигнорировав жест садиться на стул перед столом:
- Где у вас манда-то?
Прямо так и спросил – преодолевал страх.
Но молодая женщина не растерялась нисколько. Думаю, она прекрасно расслышала все звуки. Она спросила:
- Вы и есть Алексей Иванович? А я Татьяна Ефимовна Никитина. Вы, Алексей Иванович, уволены. Но – садитесь, поговорим обо всем по порядку.
- Кем?
- Что кем?
- Кем я уволен?
- Новыми владельцами предприятия. Не мной же.
- Откуда вы знаете?
- Я уполномочена вам об этом сообщить.
- И все-таки – где ваш мандат?
Молодая женщина помолчала, улыбнулась и, наконец, ответила:
- Я предъявила его тому, кому сочла нужным. Но не вам. До свидания. Может, вам нужно забрать свои туфли? Берите! Я села за ваш стол, потому что работы невпроворот.
Вот такой разговор.
Напомню читателям, что в то время из меня фонтаном бил сексуальный заряд. Вместо того, чтобы повернуться и выйти из представительства, я, напротив, сделал шаг к столу и сказал Татьяне Ефимовне Никитиной:
- Это мой рабочий стол. Это мой телефон. И стул, на котором вы сидите, тоже мой. Я… Я не получал приказ о своем увольнении.
Она, улыбаясь, опустила глаза. У нее было такое выражение на лице, словно ей стало стыдно за мужчину, который не может быть мужчиной, а на глазах превращается в бабу – она предпочитала не видеть моего позора. Мы молчали. Она решительно протянула руку к телефону, подняла трубку – а я решительно ударил рукой по рычагу и повторил:
- Это мой телефонный аппарат. Пользоваться им я вам еще не разрешил.
Татьяна Никитина сказала, улыбаясь мне в лицо:
- Алексей Иванович, я вас понимаю, вы расстроены, но… Но вы уволены. Это больше не ваш стол. Я представитель ВРКЗ. Поймите, какие бы шаги вы сейчас не предпринимали, вам уже ничто не поможет. Вы уволены.
- Мандат, - прервал я ее.
Это прозвучало очень веско. Я дал понять женщине, что перед ней мужчина. В самом соку. Но я тогда еще не знал, что Татьяна Ефимовна Никитина была настолько яркой особой, что ей были не страшны никакие мужчины. Она была феноменальной специалисткой по выведению из себя особенно мужчин. Она на этом специализировалась. Ее вечные блузки с жабо, черные пиджачки с острыми плечами, ее некрасивое лицо деловой напористой и стареющей молодой женщины, ее отвратительная улыбка, которая появлялась на лице в минуты, когда мужчина находился в состоянии смертоубийства, - все это в конце концов привело к трагической развязке. Но первым, кто поднял на нее руку на Камчатке, оказался я.
Это не было актом геройства с моей стороны – это был акт нервного срыва, следствием воздействия ее улыбки на мою крепкую нервную систему. Не отдавая себе отчета, я вдруг инстинктивно протянул руку и схватил железной хваткой за жабо Татьяны Никитиной. Я потянул ее вверх. Мой кулак уткнулся в упрямый подбородок молодой женщины. Я рванул вверх и потянул на себя. Прием «за грудки» не сработал: женщина, улыбаясь, продолжала сидеть на моем стуле. Видимо, обвила ногами ножки стула. Не выпуская жабо из стиснутого кулака, я обошел стол, приблизился к стулу, на котором сидела Татьяна Никитина, и коленкой, очень грубо, столкнул ее на пол. Она упала. Я выдернул из-под нее стул и поставил на стол. Татьяна Никитина вскочила с пола спортивным прыжком, отряхнулась, вышла из-за стола и, не переставая мило улыбаться, направилась к двери.
- Мандат, - сказал я тихо ей вслед.
Она вышла, не оглядываясь.
Меня трясло.
Я вернулся с детьми обратно на завод, в свое «помещение». Кухни там не было, но зато была теплая уборная, а на заводе - столовая. Там я мог питаться, как и прежде. Петя и Валентина Даниловна стали мотаться ко мне на завод, привозили детские смеси и меняли детские вещи на чистые. По телефону мы каждый день говорили Юле, что «у нас все хорошо, о нас не думай – работай!».
Рано утром из «помещения» я спускался в свое представительство, а с детьми до обеда сидела Вера Дмитриевна Кособокова. Ее самой тяжелой обязанностью было одеть мальчиков и вывезти во двор завода гулять. Она для этого пользовалась нашим наказанием – грузовым лифтом. Лифтеры свозили ее во двор и часа через два вздымали обратно. После обеда с детьми был снова я, а Вера Дмитриевна шла в представительство, но, если что, прибегала ко мне и сообщала экстраординарные новости. Так, однажды она прибежала ко мне и сообщила, что директора нашего Волгоградского завода убили.
В России начался передел собственности, который сменил время перехода на самофинансирование.
**
Теперь расскажу о том, что в это время творилось вокруг нас. Это тем более уместно, что я с детьми попал на производство, в самый пик тех событий.
Как-то вскоре после известия о гибели нашего директора Анатолия Игнатьевича ко мне в «помещение» примчалась Вера Дмитриевна с новым известием, что она уволена. Выяснилось, что в представительстве за моим столом уже сидит новый представитель Волгоградского рыбоконсервного завода – какая-то женщина.
- Входит и говорит: «Вы Кособокова? Вы мне тут больше не нужны, вы уволены». Я – бегом к вам.
Это сообщение выбило меня из седла. Я опешил. Раз уволена Вера Дмитриевна, то, значит, уволен и я. Тем не менее я набрался мужества и спустился в представительство.
Там за моим столом действительно сидела молодая женщина и разговаривала по моему телефону. Она сделала повелительный знак садиться на стул, стоящий перед столом, и подождать. Она говорила о поставках продукции, как заправский товаровед. Я не присел – стоял перед столом. Женщина сделала снова жест – садитесь! И продолжала разговор. Я осмотрел ее: некрасивая, но очень энергичная. Под шеей – жабо белой газовой кофточки. Черный пиджак с прямыми и острыми плечами. Стиль деловой женщины. Я испугался – и, не произнеся ни слова, вышел из комнаты. Поднялся к себе. Все, решил, мне пришел капут. Тут Вера Дмитриевна, которая опомнилась после первого шока, напала на меня с вопросами, откуда эта женщина взялась и кто ее пропустил на территорию завода?
- Я тут всех знаю, а ее никогда не видела. Где у нее мандат-то?!
А мне послышалось – «Где у нее манда-то?», и я стал выговаривать Кособоковой, что тут дети, при детях не ругаются матом. А Петя и Паша всегда начинали плакать, если я хоть чуть-чуть нервничал. Тут они заревели хором. Наконец, до меня дошло – про мандат. Я снова спустился в представительство.
Отворил дверь – молодая женщина все еще сидела за моим столом, но по телефону уже не разговаривала. И я ее спросил, проигнорировав жест садиться на стул перед столом:
- Где у вас манда-то?
Прямо так и спросил – преодолевал страх.
Но молодая женщина не растерялась нисколько. Думаю, она прекрасно расслышала все звуки. Она спросила:
- Вы и есть Алексей Иванович? А я Татьяна Ефимовна Никитина. Вы, Алексей Иванович, уволены. Но – садитесь, поговорим обо всем по порядку.
- Кем?
- Что кем?
- Кем я уволен?
- Новыми владельцами предприятия. Не мной же.
- Откуда вы знаете?
- Я уполномочена вам об этом сообщить.
- И все-таки – где ваш мандат?
Молодая женщина помолчала, улыбнулась и, наконец, ответила:
- Я предъявила его тому, кому сочла нужным. Но не вам. До свидания. Может, вам нужно забрать свои туфли? Берите! Я села за ваш стол, потому что работы невпроворот.
Вот такой разговор.
Напомню читателям, что в то время из меня фонтаном бил сексуальный заряд. Вместо того, чтобы повернуться и выйти из представительства, я, напротив, сделал шаг к столу и сказал Татьяне Ефимовне Никитиной:
- Это мой рабочий стол. Это мой телефон. И стул, на котором вы сидите, тоже мой. Я… Я не получал приказ о своем увольнении.
Она, улыбаясь, опустила глаза. У нее было такое выражение на лице, словно ей стало стыдно за мужчину, который не может быть мужчиной, а на глазах превращается в бабу – она предпочитала не видеть моего позора. Мы молчали. Она решительно протянула руку к телефону, подняла трубку – а я решительно ударил рукой по рычагу и повторил:
- Это мой телефонный аппарат. Пользоваться им я вам еще не разрешил.
Татьяна Никитина сказала, улыбаясь мне в лицо:
- Алексей Иванович, я вас понимаю, вы расстроены, но… Но вы уволены. Это больше не ваш стол. Я представитель ВРКЗ. Поймите, какие бы шаги вы сейчас не предпринимали, вам уже ничто не поможет. Вы уволены.
- Мандат, - прервал я ее.
Это прозвучало очень веско. Я дал понять женщине, что перед ней мужчина. В самом соку. Но я тогда еще не знал, что Татьяна Ефимовна Никитина была настолько яркой особой, что ей были не страшны никакие мужчины. Она была феноменальной специалисткой по выведению из себя особенно мужчин. Она на этом специализировалась. Ее вечные блузки с жабо, черные пиджачки с острыми плечами, ее некрасивое лицо деловой напористой и стареющей молодой женщины, ее отвратительная улыбка, которая появлялась на лице в минуты, когда мужчина находился в состоянии смертоубийства, - все это в конце концов привело к трагической развязке. Но первым, кто поднял на нее руку на Камчатке, оказался я.
Это не было актом геройства с моей стороны – это был акт нервного срыва, следствием воздействия ее улыбки на мою крепкую нервную систему. Не отдавая себе отчета, я вдруг инстинктивно протянул руку и схватил железной хваткой за жабо Татьяны Никитиной. Я потянул ее вверх. Мой кулак уткнулся в упрямый подбородок молодой женщины. Я рванул вверх и потянул на себя. Прием «за грудки» не сработал: женщина, улыбаясь, продолжала сидеть на моем стуле. Видимо, обвила ногами ножки стула. Не выпуская жабо из стиснутого кулака, я обошел стол, приблизился к стулу, на котором сидела Татьяна Никитина, и коленкой, очень грубо, столкнул ее на пол. Она упала. Я выдернул из-под нее стул и поставил на стол. Татьяна Никитина вскочила с пола спортивным прыжком, отряхнулась, вышла из-за стола и, не переставая мило улыбаться, направилась к двери.
- Мандат, - сказал я тихо ей вслед.
Она вышла, не оглядываясь.
Меня трясло.
**
А теперь забегу на много лет вперед и расскажу, чем кончила эта замечательная женщина. Мне кажется, что это была именно она. Весть о ее гибели стала на некоторое время новостью номер один во всех средствах массовой информации. Приведу только одно свидетельство – телеканала НТВ:
«31 октября 2008 года
Из Петропавловска-Камчатского — репортаж корреспондента Юлии Юдиной специально для НТВ.
С половины десятого утра здание Регистрационной службы оцеплено милицией. Еще чуть ранее 63-летний сотрудник предприятия, как сейчас называют его должность — специалист по уборке территорий, зашел с обрезом ружья в кабинет бухгалтера предприятия. Как говорят сотрудники, он выстрелил четыре раза.
Начальник отдела финансово-технического обеспечения Марина Хацкевич скончалась на месте. За жизнь начальника управления Татьяны Никитиной врачи боролись больше часа, но спасти ее не удалось. Как стало известно позже, Владимир Смирнов из собственного, официально зарегистрированного ружья еще накануне сделал обрез.
Дома оставил записку, что будет разбираться с ситуацией, которая возникла на работе. Скандал возник из-за того, что бухгалтер лишила дворника части премии с формулировкой «За недобросовестное выполнение работ».
Виталий Ткачёв, руководитель следственного управления Следственного комитета при Прокуратуре РФ по Камчатскому краю: «Версии есть. Убийство совершено было из личных неприязненных отношений. После того, как совершил убийство, преступник скрылся, выпрыгнув через окно. За ним следовали сотрудники милиции. Он приехал домой, закрыл дверь и застрелился».
Следователи сейчас работают на даче, которая принадлежит сотруднику Регистрационной службы, и в квартире, где произошло само убийство. Уже известно, что перед смертью он позвонил жене и сыну, сообщил, что все имущество переписал на них — есть завещание, и написал предсмертную записку.
Конфликтная ситуация, по словам коллег, длилась давно. Накануне Владимир Смирнов резко высказывался в адрес администрации предприятия. Коллеги и соседи характеризуют его как исполнительного, уравновешенного человека. Возбуждено уголовное дело по статье 105 «Убийство».
Насколько я могу судить, речь в этой новости шла именно о той самой Татьяне Ефимовне Никитиной, которая побудила и меня применить к ней силу. Я, человек не менее уравновешенный, чем неизвестный мне дворник Смирнов, сохранил о ней воспоминание, как, наверное, о самой большой твари в моей жизни.
У нас же на консервном заводе, когда она только-только прибыла на Камчатку, дело кончилось тоже не в ее пользу. Оказалось, что мандата у нее так-таки и не было. В разговоре со мной она блефовала. Это было время, когда женщины только начинали брать власть в свои руки, выживать отовсюду мужчин, и считали делом чести одерживать над ними верх, ставить нас в идиотское положение и представлять вообще какими-то недоумками. Сейчас, больше десяти лет спустя, женщины работают всюду – они руководители, директора, президенты, заместители руководителей… Мужчины же находят себе работу разве что в охране. Татьяна Ефимовна Никитина принадлежала к той когорте первых женщин, которые захватывали в России руководящие посты. На мне Никитина обломалась. Но свое поражение терпела недолго. Она все же достигла руководящего поста, будучи на Камчатке никем.
Но в те дни, когда Никитина села за мой стол и уволила меня, я, конечно, не знал, что мне суждено остаться на своем месте. Думал, что моя победа минутная. Однако главный экономист Камчатского завода Зоя Антоновна Леднищева успокоила меня, сказав, что в банке действительна только моя подпись. Она предупредила меня, что время наше смутное, могут появиться и другие «представители», потому что мы тут на Камчатке отрезаны от мира, но если мы не хотим все дружно сесть, то для нас незыблемым остается главное правило: под документами о материальных ценностях должны стоять подписи уполномоченных лиц. Уполномоченных, а не самозванцев.
- Если же, - сказала она, - из Волгограда и вправду пришлют на ваше место другого человека, то возьму вас к себе заместителем. У нас вы будете получать в три раза больше, чем в своем представительстве. У вас же двое детей – чем их собираетесь кормить? Япония всех не вместит…
**
Потерпев поражение у меня в кабинете, Татьяна Никитина с завода не исчезла. И из нашего представительства тоже. Она было заняла стол Веры Дмитриевны, но я ей воспретил. Хотя не могу ручаться, что в мое отсутствие она не сидела и за моим столом.
Ее положение было в высшей степени странным: от других я узнал, что она приехала в Петропавловск из Хабаровска, где кто-то нанял ее представителем Волгоградского рыбоконсервного завода. Но примерно через две недели после ее приезда до нас дошли известия, что новые владельцы Волгоградского рыбоконсервного завода перепродали его, избавились от своего груза и бежали за границу. Так Татьяна Никитина оказалась на заводе, что называется, пришей кобыле хвост. А новые владельцы, узнав, что на Камчатке у них есть свой представитель - я, нарадоваться не могли. Я получил от некоего господина Камынина А.А. телефонограмму, где мои полномочия подтверждались.
Тем не менее Татьяна Ефимовна приходила на завод с утра и пребывала тут до вечера – как будто работала. Она сновала по заводу и подружилась со всеми: и с главным экономистом Зоей Антоновной, и даже с Кособоковой, которую она безжалостно уволила. Им стало Татьяну жалко.
- Алексей Иванович, подумайте: женщина! Одна! На Камчатке! Куда ей тут деваться? Будь мужчина, так хоть с бичами бы покрутился, а ей куда деваться?
Мы сообщили на Волгоградский завод, что от прежней администрации здесь остался работник – Т. Е. Никитина, но ответа не получили. Подкатывалась эта женщина и ко мне: что нам старое вспоминать, поймите, поставьте себя на мое место и т.п. Но я остался как-то невосприимчив к такого рода разговорчикам и подкатываниям. Я узнал, какой может быть эта женщина, «одна», «на Камчатке», «вдали от родных»… Я помнил, как я ее сбросил со стула на пол, и как она, смеясь, вскочила на ноги и побежала к двери. Такая не пропадет. И она не пропала-таки.
Женщины, к которым она втерлась в доверие, порекомендовали ее своим знакомым, и вскоре Татьяна Ефимовна со своим райисполкомовским жабо и острыми плечами пиджаков оказалась в только что появившихся налоговых органах, потом в Росрегистрации… Время от времени я еще слышал о ней, но вскоре она меня перестала интересовать.
Петя же, узнав, что вместо меня прислали какую-то женщину, которую я сбросил со стула, немедленно договорился в порту, что я перейду на работу к ним. Я даже ездил в порт и разговаривал с начальницей экономического отдела, который у них был совмещен с бухгалтерией. Но что-то меня останавливало от перехода в порт. Затрудняюсь сформулировать, почему я не ушел туда, где мог бы быть рядом с Петром с утра до вечера. Может быть, то, что мы были с ним родственники. Все-таки закон и тогда, и сейчас запрещает такое сотрудничество. Исключение делается для частных предприятий, но порт – предприятие государственное. Кроме того, моя трудовая книжка лежала в Волгограде, в Петропавловске я находился на правах командированного, не имел прописки. Порт же не обещал мне никакого жилья. Мне предложили начать жизнь сначала: поселиться в гостинице. Но у меня же двое детей-грудников… Портовая экономистка сходу решила мою проблему: отдать детей Петру Сергеевичу – «у них же прекрасная отдельная квартира на Советской»!
Вообще женщины очень находчивы и всегда решают любую проблему. Особенно за других.
Поэтому я остался в своем «помещении».
**
А теперь расскажу о самом главном для меня: о моих отношениях с Петром Сергеевичем Ивановичем, с человеком, который совершенно неожиданно для меня стал моим родственником. Благодаря этому, я получил легальную возможность общаться с ним всегда, по первому моему желанию. Это само по себе было таким счастьем для меня, какого совсем еще недавно я не мог бы и пожелать.
О моем житье у него на Советской в первое время после появления Пети и Паши я уже рассказал. Удивительно, но за все это время мы ни разу не были вместе. Ни разу! Я почитал за величайшее счастье дотронуться до руки Петра, пожать ее при всех или украдкой. Мы все время находились на виду. И я постоянно путал его отчество: то назову Васильевичем, то Николаевичем.
Только когда мы осваивали Синеглазку, мы несколько раз оставались по-настоящему одни. И то всякую минуту вздрагивали, не войдет ли Валентина Даниловна или не приедет ли нам помогать Юля.
Я не произнес ни одного слова упрека. Ни разу не спросил его, почему он бросил меня. Но я ему сказал, что если у него есть кто-то, кроме меня, то я его не держу. Он сказал, что у него, кроме меня, никого не может быть. На этом, наверное, наше так называемое объяснение закончилось.
Мы были друг с другом так, словно никогда не расставались. Целовались - и я не мог напиться вкусом этого человека. Он сосал мой язык, с наслаждением глотал мою слюну. Наши поцелуи длились по двадцать минут. Руки вспомнили все части тела. Мы лежали в густой тьме абсолютно голые, сплетя ноги, прижимались друг к другу, мы прижали друг к другу наши члены, яички. Мы сливались в одно. Мне думалось, что вот так хорошо бы умереть – прямо сейчас. Казались далеким сном мои страдания.
Но в то же время я знал, что я уже другой человек. Иванович был для меня тем, без кого моя жизнь невозможна. За все время нашего знакомства я его не предавал – он меня да. Но в сердце у меня была не горечь или обида, а безмерное счастье оттого только, что я снова вдвоем с ним и что мои ладони ощущают кожу этого человека. Что мои губы целуют его, моя рука скользит по волосам между ног этого человека, что я могу уткнуться носом к нему в подмышку и сделать вид, что так было всегда. Теперь я знал цену своему счастью: было время, когда я убедился в том, что повторения счастья не будет никогда. И вот оно снова у меня. Я не только вижу его – держу его в своих объятиях, голого, всего – моего, и сам я весь его. Мы с наслаждением сосали друг другу. Закончив, не могли уснуть, и начинали все сначала – не для того, чтобы снова прийти к завершению, а просто потому, что мы вдвоем. Мы почти не говорили, как будто оставляли все разговоры на потом. Но мы могли сказать друг другу только то, что знали друг про друга: про страдания, про случай, который нас свел, тогда как жизнь развела, казалось, окончательно. За время нахождения в Синеглазке мы стали роднее родного. И это было так мучительно! Теперь нужно было скрывать то, что скрыть бывало просто невозможно. Недаром Валентина Даниловна однажды сказала мне:
- Редкий случай, когда зять в таких хороших отношениях с тестем. А вы в Петре Сергеевиче души не чаете. Вам же он очень нравится, правда? Вы его любите?
На это я ответил:
- Мне нравится ваша семья. Жалко, что не могу познакомить вас с мамой и сестрой Галей.
Мы ремонтировали дом в Синеглазке совсем недолго – и переехали туда с детьми. Но летом вместо отпуска, который жители Камчатки тратят обычно для полета на материк, мы продолжали ремонтировать дом. Оказалось, что рабочий Зарипов починил пол, который мне так нравился своими хорошо подогнанными досками, но подвал представлял собой полный кошмар. Весь отпуск мы с Петей ставили кирпичные столбики-подпорки, сами устлали земляной пол подвала арматурой и залили ее бетоном. Дом, кажется, приобрел некоторую устойчивость.
И каждую ночь была любовь. Мы не надоедали друг другу. Стоило только нам оказаться вместе, как у меня вставал. Этот человек оказывал на меня магическое действие. Его лицо, голос, движения, глаза, его тело, походка, его ноги – он был человеком, для которого я был создан. Не могу представить, что бы я делал без него. Но еще меньше понимал, как я жил, не зная этого человека.
*
Но на этом
наши приключения еще не закончились. Я продолжу рассказ, если меня об этом
попросят читатели. Пока же от всего сердца благодарю читателей, которые прислали
благожелательные отзывы на третью часть повести: Algay, Victlari, Lerik-76,
Plazkart и многих, многих других. Счастья вам, ребята!
Гей повесть "Четыре ночи и вся жизнь" - часть 4
Разделы парней
