Золотая мамочка

Пойдем, познакомлю тебя с мамой, - сказал мне мужик, с которым мы уже несколько раз встречались в разных местах. = Я был не прочь пойти к нему домой. Меня даже тронуло его приглашение. Мужик был теплый, мягкий, простой в общении. Мне такие нравятся. Мне с ним было приятно. Я ему об этом сказал с самого начала: - Ты очень приятный, правда. Давно не встречал человека, с которым было бы так хорошо, комфортно. Мне с тобой спокойно. = Он мне ответил: - Тебе нравится моя фигура. У меня хороший член, большие, крупные яйца. Мне самому все это нравится с детства… И он стал мне расписывать свои достоинства: - Больше всего в себе я люблю яйца. Они у меня всегда висят. Это очень хорошо. Они у меня никогда не подтягиваются к животу, не скручиваются. Ну, не сморщиваются. Только висяк! Когда я хожу, то они у меня всю жизнь болтаются между ляжек. Ненавижу яйца, которые подтянуты. = Я сказал: - У меня подтянутые. – Ну, у тебя – другое дело. Мне в тебе нравится другое. Твоя улыбка, твои глаза. Нравится то, что ты молодой. Мне кажется, что у тебя доброе сердце. Знаешь, моя молодость прошла незаметно. Не успел оглянуться, как меня уже называют Эдгар Вильгельмович – по имени-отчеству. А в метро молодежь уступает место. Даже иногда девушки вскакивают и предлагают сесть. – Разве ты старый? – спросил я. – Мне кажется, тебе лет сорок пять-сорок шесть. – Нет, мне уже шестьдесят два... = Короче, пошли к нему домой. У меня уже заранее стоит: я люблю яйца, которые болтаются, как у этого мужика. Приходим. В старой квартире с высокими потолками и с нагромождением мебели из красного дерева, с гарнитуром из дивана и кресел, обтянутых кожей, - смотрю - у телевизора в одном из таких кресел утопла с головой пожилая женщина с противогриппозной маской в пол-лица. Телевизор работает без звука. – Вот, познакомься, это моя мама. = Я поклонился: - Здравствуйте, - говорю. = Стою в дверях в комнату. – Да проходи в мою комнату, не стесняйся, - приглашает Эдгар. = Мама как вдруг завопит: - Проходите-проходите! Не стесняйтесь! Мы любим гостей! = Эдгар, не повышая голоса, произносит: - Вот, мама, познакомься, мой лучший друг… Как тебя зовут? = Я отвечаю: - Леша. = Эдгар продолжает: - Мой лучший друг Лешка, я тебе о нем рассказывал. = А я по глазам мамы понимаю, что она прекрасно поняла наш разговор. В самом деле, она кричит: - Леша его зовут! Леша! Я увидела! – Мама уже ничего не слышит, но прекрасно читает по губам, - пояснил Эдгар. = Мама снова как заорет благим матом из-за своей голубенькой противогриппозной повязки: - Я научилась понимать по губам! Смотрю очень интересную передачу: Людмила Гурченко рассказывает о своей жизни. Что за женщина! Образец нечеловеческого мужества! – И тут же, без всякого перехода орет дальше: - Мне девяносто девять лет! Я смерти не боюсь! Нисколечко! = Эдгар подталкивает меня к двери в свою комнату: - Леш, идем, идем ко мне… Хорошо, мама, дай нам с Лешкой поговорить о делах. Потом выйдем к тебе и пообщаетесь. – Идите, идите, занимайтесь! – орет мама. = Зашли в комнату к Эдгару, смотрю - и тут одна старинная мебель: резная кровать в стиле Людовика XV, резной буфет, платяной шкаф с инкрустацией, в углу огромный письменный стол, обтянутый зеленым сукном и уставленный письменным прибором из малахита… Только закрыли за собой дверь и только Эдгар обнял меня, прижал к своей пышной груди, только я обвил его своими руками за шею и приготовился к страстному поцелую, как из-за двери раздался вопль мамы: - Гриша, подмойся! Подмойтесь оба – вы же с улицы! = Эдгар как ни в чем ни бывало поцеловал меня. Но я онемел. У меня сразу упал, и я даже не ответил на поцелуй. Эдгар заметил мое охлаждение. – Не обращай внимания. = Но я уже – все. Меня парализовало. Эдгар приоткрыл дверь и принялся увещевать: - Мама… Мама… = А мама, знай, в ответ орет: - Вы же с улицы, Гриша! Гриша! Да посмотри, на кого ты похож, Гриша?! – На кого я похож, мама? На тебя и на папу. – Нет, ты чумазый! Ты пропах гарью! И Лешка грязный! Марш в ванную мыться! Я не смотрю! Я отвернулась и не буду смотреть! – Хорошо, хорошо… = Эдгар закрыл дверь. – У тебя, - говорит мне, - стали квадратные глаза. Чего так? = Я не нашелся, что ответить. Эдгар-Гриша тогда говорит: - Делать нечего. Идем в ванную. Пока не сходим, она не успокоится. = Я захотел уйти из этого старинного дома. – Знаешь, я лучше пойду. – Чего так? Испугался маму? Напрасно. Безобидный одуванчик. Мы сейчас можем даже пройти в ванную голыми – она ничего не увидит. Раз она сказала, что отвернулась, значит, ничего не увидит. Но я хочу, чтобы ты посмотрел нашу ванную. Пойдем, пойдем. Расслабься. – Ну, хорошо… - Давай разденемся? – предлагает Эдгар-Гриша. – Оставим одежду здесь, пойдем в ванную… - Нет, – я сказал это твердо, – мы пойдем в ванную одетыми. = И мы пошли. Мама сидела у безмолвного телевизора, честно повернувшись к нам спиной. Мы прошли в ванную. Это был храм воды. Стены и пол были облицованы зеленой, под малахит, плиткой, а потолок – зеркальный. Посреди стояла белая ванна, над которой золотились краны и душевой шланг из золота. – Не золото. Не малахит. Под золото и под малахит, - пояснил Эдгар-Гриша. – Но красиво? – Да, - сказал я. – Мама командовала. У нее на такие вещи изумительно тонкий вкус. Точно такую ванную она видела в каком-то американском фильме. Кадр с ванной промелькнул за три секунды, но у мамы великолепная зрительная память. Она восстановила все детали той ванной до мелочей. Вот видишь – мыльница: она вделана в стену. Вот кольцо – тоже вделано в стену, оно для полотенца или для халата, для простыни... Рукомойник… Не золото – под золото… = Мне все сильнее хотелось домой, к своей маме, простой и ненавидевшей богатство в любом его проявлении. Эдгар-Гриша включил ажурное бра. Не успел я налюбоваться на это изделие, как погас верхний свет. – Это мама выключила верхний свет. Она помешана на экономии электроэнергии… - А разве она ходит? – Мама? Великолепно ходит. Она бегает! – Ей же девяносто девять лет. – Она кокетничает: ей уже давно перевалило за сто пять… = Эдгар порывисто обнял меня. Мы уставились друг на друга. Помолчали. У меня пропал всякий запал. – Понимаешь, - сказал тихо Эдгар-Гриша, - если обращать на маму внимание, то лучше сразу повеситься на этом золотом бра. Давай сделаем вид, что мы одни и что нам с тобой хорошо, как было хорошо до этого. Давай залезем в ванну или примем душ… = У него вставал. Я это чувствовал низом своего живота. Под влиянием его шепота и томного взгляда я стал расслабляться. У меня тоже что-то ожило между ног, яички стали втягиваться в живот. Я обнял Эдгара-Гришу и мы сердечно поцеловались. Что мне была его мама! Что мне все мамы на свете, когда рядом находится такой прекрасный мужик: мягкий, теплый, спокойный, ироничный – большой медведь… Наш поцелуй становился все более страстным. Незаметно я оказался голым – одежда лежала на каком-то золотом сундуке. Эдгар-Гриша был голым тоже. Его член торчал призывно. Мы влезли в ванну, и на нас полилась из душа горячая вода, распалявшая нас. Мы, мокрые парни, мыли друг друга шампунем, мыльной пеной. Тяжелые и очень крупные яйца Эдгара-Гриши колыхались то между ног, то из стороны в сторону. Яйца были действительно уникальные: редчайший экземпляр. Я хотел пососать эти яйца, ощутить их на языке, но Эдгар-Гриша повернулся ко мне задницей – и я стал его ебать. Посреди ебли, когда я уже стал шлепками по его здоровым и мягким ягодицам давать знать, что мне очень-очень хорошо, Эдгар-Гриша сполз с моего члена, повернулся ко мне лицом и мы снова слились в поцелуе. Он выключил воду, мы быстро обтерлись махровыми простынями, и я побежал за ним в комнату. Мама сидела все так же, вперившись в молчащий телевизор. Мы вбежали в комнату, Эдгар-Гриша затворил дверь и мы упали на кровать в стиле Людовика Какого-то. Нас переполняла любовь или что-то в этом роде. Халаты валялись на полу, мы катались по кровати, слившись в поцелуе, играя членами, сплетаясь и расплетаясь ногами. Я и думать забыл про маму. – Выполни одну мою просьбу, - попросил Эдгар-Гриша. – Я тебе сейчас дам расчесочку и ты мне причешешь те волосы – ниже живота. – Хорошо! = Он вскочил, принес с малахитового туалетного столика времен Чехова расческу, весело плюхнулся на спину и расставил ноги, согнув их в коленях. Я же лег у него между ног, головой к лобочку, и стал расчесывать. От волос пахло шампунем, волосы были более густые и длинные, чем казалось. Это были глубокие заросли прекрасных, золотистых, как краны в ванной, длинных кудрей. Нет - локонов. Волосы обрамляли не только сам член, но и ляжки, и сами яйца были тоже в густых золотистых кудряшах. - Вот видишь, какие у меня яйца, - говорил Эдгар-Гриша. - Когда я вот так лежу, то они у меня свисают до самого очка. Мне даже не приходится их натягивать. А если я их натяну, то, наверное, достану до самого копчика. Можем попробовать. = И мы попробовали: Эдгар-Гриша приподнял таз, а я рукой завел его мошонку в промежность. – Тяни, тяни еще! = Но мне было неудобно. Тогда он перевернулся на живот, а я достал его мошонку, залезши рукой между ног, под жопой, и стал тянуть к копчику. Вид сзади был потрясающий! – Тяни, еще тяни. Мне не больно, - разрешал Эдгар-Гриша. = Яйца действительно дотянулись почти до самого копчика. Я их отпустил – и они, как сжатая пружина, рванули назад, на свое место под брюхом. – Твой яйца, - сказал я, когда мы снова оказались лицом к лицу, - нужно занести в книгу рекордов Гиннесса. = Его яйца меня просто взбаламутили – помутили мне рассудок, я сиганул ему под живот, сунул голову в промежность и положил его яйца себе на затылок, стал их перекатывать. Большой, неповоротливый, как медведь, Эдгар-Гриша стонал от счастья. Тем временем я вылизывал ему очко и, задрав его ноги себе на плечи, продолжил начатое в ванне… В кровати ебать большого медведя было гораздо интересней, чем стоя. От каждого моего толчка все его тело колыхалось. Тряслись ляжки, дергался живот, ходили ходуном большие сиси… Я то дрочил ему член, то теребил ему яйца, то ложился на него, хватаясь за груди, вгоняя член сильными махами… Закончили еблю. Спустили оба. Он – подо мной, я – в него. Я свалился на него. Оба мокрые, тяжело дышим. Эдгар-Гриша обнял меня, потерся об мой нос своим носом и шепчет: - Спасибо тебе, Лешка. Мне с тобой все разы было хорошо, но я так и знал, что в кровати с тобой – лучше всего… = Он сходил в ванную, принес оттуда одежду. Я собрался уходить, выходим из комнаты: мама накрывает на стол. – Поговорили? Обсудили свои дела? Теперь за стол. Никаких отказов не принимаю! = Сели пить чай. – У вас нет диабета? У нас тоже нет. Мы каждый день едим пирожные, торты, варенье - никакого диабета. Знаете, я надела маску, чтобы не заболеть свиным гриппом. Я хочу умереть во сне. Не хочу осложнять Грише жизнь уходом за собой. Как говорится в одном анекдоте: «Хочу умереть здоровенькой». Это про меня. – И без всякого перехода, как раз тогда, когда я подносил ко рту ложечку с громадным куском бисквитного торта, вдруг в своей орательной манере как вдруг закричит: - Яйца Грише достались от его отца! У них в роду у всех громадные яйца! У его отца были даже еще больше, крупные такие, как спелая антоновка. = Я чуть не подавился. А мама продолжает кричать, со вкусом жуя кусочек торта с кремовой розочкой: - Когда я за него пошла, то думала, что его фамилия Яйцов происходит от куриной фермы. Мы с мамой думали, что он яйцезаводчик. Но оказалось не совсем так. А я была такой наивной, что не представляла себе мужского устройства. Но хорошо, что я не стала Яйцовой. Я оставила себе свою девичью фамилию, и Гриша тоже предпочел мою. Хотя ему носить фамилию Яйцов было бы не стыдно. Я ему передала свою фамилию Гольдгрюн. Пусть непонятно, зато похоже на фамилию, а не на яйца. В соответствии со своей фамилией, я люблю все золотое. = Гриша добавил: - И все зеленое. – Да, и все зеленое! «Грюн» по-немецки «зеленый»! Малахит – камень всего нашего немецкого рода! = Я вежливо киваю, ем торт, запиваю чаем из фарфоровой чашечки. А мамаша орет: - У его отца яйца доставали только до пупка, а у его папы, гришиного дедушки, яйца натягивались до самого соска! Доходили досюдова! – И мама указала на свою опалую грудь. – А Гриша всегда маму не слушает, и меряет не спереди, а сзади. У него сзади доходят до копчика! – Мам, - говорит Гриша, - я уже Лешке все это объяснял. – Но показывал? Вы сегодня тянулись? – Тянулись, мам, тянулись. – Ну, значит, вы видели, Леша, мне рассказывать вам не надо. В следующий раз потяните спереди – и вы увидите, что спереди можно дотянуть даже досюдова! – и мама полосонула себя ребром ладони по шее, на которой висело тяжелое малахитовое ожерелье. – Он превзошел дедушку Георга-Леопольда! А у самого Гриши сына нет… Жаль. – Да ладно тебе, мам. – Теперь уж, конечно, ладно, - согласилась мама. – Что ж делать? Я вам так скажу: если бы Гриша женился, то не всякая жена способна была бы оценить его яйца. Друзья оценят лучше. Вообще друзья лучше, чем жена. Мне в этом смысле повезло безмерно, что у меня в доме нет второй женщины. Как вы считаете? = Я не ожидал вопроса. Мама повторила: - Как вы смотрите на эту коллизию? – На какую? – спросил я. – Ну, что в доме только одна женщина – я? – Хорошо. – Вот и я тоже. А еще лучше – ни одной. Вот избавишься от меня – заживешь полной жизнью, - кричала мама. Гриша утомленно возразил: - Ну что ты говоришь, мама?.. – Я не знаю ни одной матери на свете, - прокричала мама, - которая бы не лезла в душу к своему сыну и не отравила бы ему всю жизнь! Мне с сыном повезло, потому что я не лезу к нему в душу, он живет своей жизнью, я в нее не вмешиваюсь – и мне все завидуют. - Боже мой, говорят мне мои соседи, - какая вы счастливая, Роза Карловна, что у вас такой сын! – А это не я счастливая, а он – что ему досталась такая золотая мамочка, которая не вмешивается в его личную жизнь! Вы согласны? – Я кивнул: - Конечно… = Провожая меня в коридоре, мама кричала: - Приходите к нам еще тянуть яйца, обязательно! Гриша, проводи Лешу до трамвая!.. = Мы вышли на улицу. – Вот такая у меня золотая мама, – промолвил Гриша. - Да, - промычал я. - Ты ко мне еще придешь? – спросил Гриша без всякого оптимизма. Я посмотрел на него и сказал: - Эдгар, я к тебе приду столько раз, сколько ты меня позовешь. – Я тебя зову сейчас. = И мы вернулись.

Автор: НикКуз

Теги: Вид сзади, Медведи, Мокрые парни