Жуткий хам!

Вчера выкрасил волосы в фиолетово-оранжевый цвет. Красиво. Но что-то не получилось. Примчался в парикмахерскую вокзала. Тут меньше вероятность встретить знакомых.
Заглянул – слава богу, никого. Зашел и бухнулся в единственное кресло. Из-за занавески выглядывает голова парикмахера. Господи, глазки крохотные, лысый, вокруг лысины венчик седых волосиков, сам небритый, здоровенный красный нос картошкой... Выглянул, кто это к нему сел. А чего выглядывать? Естественно, клиент.
Потом показывается весь. Пузо, как будто у него под халатом пять арбузов, рост – невысокий, но ручищи – как у палача, каждый палец – демократизатор. Идет вразвалку. Накинул на меня пеньюар – и уставился через зеркало на мои волосы. Смотрит, не отрываясь. Ни слова не произносит. Хамство – чисто вокзальное. Наконец изволит отверзнуть уста:
- Как будем стричься?
- Чтобы ненароком не испортить красоту, - отвечаю, блеща остроумием.
- Наголо или налысо? Машинкой или бритвой?
Жуткий хам, конечно.
- Под Котовского. Бритвой, естественно!
Ничего не говорит. И начинается колдовство-ведовство. Замес пены, точит бритву… Ходит слоновьей походкой то по правую руку от меня, то по левую, все у него в разных ящиках, нет, чтобы положить все в одно место и достать, когда клиент требует. Ему обязательно нужно создать видимость работы, чтобы потом вымогать башлы. Приемчики известны.
Закончились творческие искания. Останавливается за спиной и ручищей хватает мою прическу, щупает, не парик ли. Хам! Взмылил помазок и пошел по частям выполнять свою работу: от загривка и от ушей подвигается к макушке.
Стоит от меня справа, прижал свое пузо к моей руке и чувствую, как он свои яйца возложил на мою руку. Обойдет кругом, подойдет слева – опять кладет на руку яйца. Я делаю вид, что сижу и не замечаю его хамских выходок. За кого он меня принимает, интересно?
Голову бреет, правда, осторожно, а то в прошлом году одна брила так, что я вышел от нее весь в кровавых ранах, как из кавалерийской сечи. Этот на трудных участках сначала поработает ножницами, после поворошит своими демократизаторами, пострижет электромашинкой, а уже потом пускает в дело помазок и бритву. И все это время ощущаю у себя то на локте, то на плече его прибор.
Сижу нервозно, так как у меня самого давно стоит. Я легко возбуждаюсь. Это у меня с детства. Но поправить рукой не могу, боюсь дернуться.
Когда я бухнулся в кресло, то не подумал о члене. Сел и сел. Он же у меня тогда лежал спокойно. А теперь встал, но оказался зажат между правой ногой и яичками. Отодвигаю ногу – не помогает. Развожу колени – давит. Нужна рука, чтобы вытащить его! Но – боюсь шевельнуться.
Боль начинается адская. Дело грозит кончиться защемлением! Членовредительством, в смысле - увечьем без гарантии компенсации со стороны государства! Приказываю ему: «Лежать! К ноге!» - не слушается. «К ноге» - да, «лежать» - нет. Но как тут успокоишься, когда с обоих боков к вам прижимаются? Хамство!
А когда дошел до темечка, то ему понадобилось вообще встать к моему лицу передом! И я своим носом ощутил его арбузы, пахнущие «Шипром»! То, что у него под пузом, тычет прямо мне в рот! Через халат, конечно. У меня встает еще сильнее!
Я тогда не выдержал:
- Извините, не могли бы вы на мгновение прерваться? Мне нужно.
Он тут же перестал брить и отступил от кресла. Держит руки на отлете, как хирург Пирогов: в одной руке опасная бритва, в другой помазок. Я под пеньюаром высвободил, наконец, из плена свой сдавленный член, и он, мой любимчик, распрямился и вздохнул.
- Продолжайте, пожалуйста.
И вижу в зеркале – он смотрит на мой пеньюар. Я тоже быстро взглянул: господи, простыня топорщится! Член-то выпростался из плена – и взбил пеньюар! Я в ужасе. Рукой под пеньюаром надавил на член и прижал к яичкам сверху.
- Можно продолжать? – спрашивает.
- Да.
Добрил.
Протер лысину салфеткой.
Отступил на шаг – как художник Перов от своей картины «Портрет Достоевского». Я тоже критично обозрел себя в зеркале: хорошо, если не считать разводов от красителей. Красители, конечно, стали делать изумительно, по французской лицензии, но они, как ни берегись, обязательно покрасят кожу головы. Молчим. Я не поднимаюсь.
- Голову мыть будем? – спрашивает.
А сам смотрит на мою разноцветную голову с болью. С его стороны, считаю, хамство задавать такой вопрос: что же, он сам не видит, что с такой головой ни один человек не может выйти на улицу? Но я дипломатично спрашиваю:
- У вас есть чем? Должны же быть антитела… Наши красители изготовлены по французской лицензии. Это круто.
- Для вас найдутся.
Интересно, чем он может растворить французские красители? Серной кислотой, что ли?
Опять начинается хождение справа, слева, ящички… Я уж не знаю, куда девать мои локти – он их все время задевает своими слоновьими бедрами, отчего мой впечатлительный член никак не успокоится! Хамство беспримерное.
В отдельном тазике все приготовлено – смешаны какие-то лосьоны и взбита розовая пена. Парикмахер наклоняет мою голову к раковине – и пошел ее мылить!
Здоровенные сардельки мягко массируют подушечками мою побритую голову – я изнемогаю: сейчас, боюсь, спущу! Наконец, смыл душем пену и набросил махровую салфетку, тщательно протер. Я снова обозрел себя в зеркале: вот так хорошо. Голова вернула свой естественный цвет, разводов нет.
- А краска больше не выступит? – спрашиваю на всякий случай.
- Никогда, - отвечает.
- Хорошо. Спасибо. Сколько я вам должен?
Дальше начинается пантомима.
Своим носом картошкой он мне в зеркало делает знак пройти с ним за занавеску. И уходит. Я сам с себя снимаю пеньюар, стряхиваю волосинки, хотя это его обязанность, и доверчиво иду за занавеску, наивно думая, что там у него кассовый аппарат.
Какой там! Вхожу – в комнатушке темно. Пригляделся - он стоит, приготовился: расстегнул халат, ширинку. Из недр его штанов на меня смотрит член. Членище! С такими яищами, каких я никогда в своей жизни не видел. Член – коричневый, как шоколад. Здоровенный, как пожарный шланг. А он своей лапищей залупает головку и жестом просит взять в ротик.
Я в ужасе отступаю, и даже ударился поясницей об их вторую раковину. Боже мой, какое вокзальное хамство! Как можно предлагать такие грубые вещи незнакомым людям?!
Молча показываю ему глазами и всем лицом, что я возмущен и разгневан.
Он, как маленький, строит кисленькую гримаску: «Ну, пожалуйста! Ну, я вас прошу! Ну, что вам стоит уважить старого бедного парикмахера?»
Я, потрясенный, выражаю всем лицом, что не допускаю даже мысли о том, что пойду ему навстречу: такой шланг ко мне в рот не вместится.
Он делает еще более жалобную мордашку и на пальцах показывает: «Ну, немножко. Ну, сколько влезет, столько влезет. Я за любое количество буду вам признателен». И показывает языком, как лижут мороженое пломбир: «Ну, хоть просто полижите! Ну, как мороженое пломбир!»...
Мороженое пломбир действительно лижут, но не забирают же шарик над стаканчиком в рот целиком. Ни у одного нормального человека рот не растянется, если не считать покойного Жана Маре. Хамство даже просить о таком!
А он, не понимая меня и думая, что я им брезгую, берет с полки флакон с чистым спиртом и старательно протирает головку и весь член. И опять мимикой лица жалобно просит: «Пососите? Ну, хоть лизните один разочек? Всего один?» И так умилительно смотрит, так просит…
Все-таки он хорошо меня постриг. Я теперь смогу показаться на улице. И потом он столько бегал вокруг меня, столько мозолей насажал на свои трудовые ладони, выдвигая ящички с мазями и кислотами из таблицы Менделеева… У меня есть сердце.
Оттолкнулся от раковины, присел. Объял руками необъятное - здоровенную ногу этого труженика службы быта, на вторую ногу рук не хватило, и приблизил свои губы к набухшим губкам его мочеиспускательного канала. А оттуда сочится нежно пахнущий и приятный на вкус ручеек…
Мои губы соприкоснулись с губками, венчающими головку его члена, и его губки обожгли меня. Я даже отпрянул. Однако одного моего прикосновения оказалось достаточно, чтобы его член сразу затвердел – не могу сказать, что подскочил, хоть и дернулся, не в том возрасте человек, но затвердел очень основательно.
Во мне тогда проснулся азарт. Попытался принять в ротик всю головку. Вся не вошла, но наполовину - да. Рукой я нежно массировал ему его огромные, как гандбольные мячи, и тяжелые, как гантели, яйца. Бедный Йорик! Сколько же он постился?.. Нет, это были не гантели, а две дамские муфты, таким мягким ворсом они были покрыты! Ласково поворошил руками лобковую растительность. Пальцы даже запутались. Лобок жирненький, пружинит… Я, любящий ласку и ценящий ее в других, зарылся в лобок носом… Я услышал, как где-то сверху надо мной раздалось урчание...
Тогда я отверз рот, как мог шире, – и вдохновенно принял его головку до уздечка! Он застонал и налег на меня своим массивным телом.
Я стал прохаживаться языком по стволу этого могучего древа. Затем вновь обратился к пылающему мочеиспускательному каналу, который начал извергать лаву. Она вырывалась из жерла неудержимо, бурно. И вдруг парикмахер стал мучительно содрогаться. Пошла магма!
Я самоотверженно вонзил его головку к себе в уста, - и тотчас из жерла этого вулкана в меня рванула струя спермы. Я думал, что захлебнусь – но на самом деле оказалось не больше, чем у любого другого мужчины. У меня даже бывает, знаете, больше. Так что на этом случае я еще раз убедился, что дело не в размере.
Совсем другое – реакция индивидуума. Моего химика сложило вдвое, так что моя голова оказалась намертво зажатой его пузом сверху и коленками снизу. Его трясло, как карбюратор. И мою голову вместе с ним. Когда же он затих и распрямился, то остатки спермы опрыскали мне лицо. Парикмахер выпятил свои арбузы, поднял меня с пола и так смачно и с таким чувством поцеловал в рот, еще заполненный его извержением, как меня еще никто никогда не целовал! Теперь настал мой черед застонать. Его громадный рот и сила его челюстей были такими, что я, забыв о своих принципах, обвил его шею руками и доверчиво прижался к нему всем своим телом. И тотчас спустил за милую душу, повиснув у него на шее… Так я не кончал еще никогда в своей жизни!
Он, конечно, почувствовал, что я тоже спускаю. Прижал меня сильно-сильно, ручищами своими на попочку нажал, потом как-то очень быстро расстегнул мой ремень и сбросил с меня штаны и трусики, наклонился – присесть он не мог из-за своей грузности, - и так хорошо дососал мне, что мой членишко в его пасти утоп и там, бедняжка, потерялся…
Когда природные катаклизмы закончились, благодарный стилист-визажист снабдил меня воистину волшебными протирочными материалами, так что не прошло и минуты, как я был одет уже во все сухое…
Он смотрел на меня своими маленькими глазками с таким искренним чувством благодарности, какое не забывается… Ради такого взгляда стоит жить на свете, господа!
Вышли в его крохотный салон на одно кресло, и тут он подал голос:
- Если еще покраситесь, приходите. Буду рад помочь всем, чем смогу.
- Сколько я вам должен? – спрашиваю.
Я не желаю быть никому обязанным.
- Не имею права принять от вас плату, - отвечает, - потому что у меня сегодня утром сгорел кассовый аппарат. Приходите завтра, когда починят.
- Как завтра?
- Да, к завтрашнему дню наш салон заработает в полную силу.
- Хорошо, приду завтра.
Они, эти работники службы быта, все-таки неисправимые невежды. Думает, что раз у него не работает кассовый аппарат, то я сбегу, не заплатив… Не на того напал: не сбегу!

Автор: НикКуз