Беспричинное убийство. Часть 8

Этот красавец-мерзавец слишком много на себя взял. Думает, раз в Чечне возможны разные безобразия, то и в других регионах ему все позволено. Посадил совершенно невинного человека в камеру предварительного следствия в прокуратуре, и думает, что меня испугал, я сразу во всем сознаюсь. В чем мне сознаваться-то?  В том, что я знать не знал никакого Горшенина? Для меня полная неожиданность, что он вообще в нашем доме жил. А почему его труп летел из окна, для меня полная загадка.

Я понял другое: следователь Перов Валерий Васильевич, расследующий смерть Ефимова, сговорился со следователем Водаевым насчет того, чтобы меня арестовать. Он с первого нашего свидания жаждал меня арестовать, но кто-то ему не разрешил этого сделать. И тогда он взял с меня подписку о невыезде. Вероятно, Водаев, прибывший из Чечни, пользовался у нас в городе особым покровительством, и ему, в отличие от Перова, удалось получить санкцию на мой арест. Теперь они оба будут меня допрашивать в любое время дня и ночи. Они меня собираются пытать. Для меня это стало ясно, как простая гамма. Дурак Геннадий, который хныкал в камере, не понимал всей серьезности ситуации. Он пристал ко мне с одним: чтобы я признал его своим знакомым. Но дело было не в этом. Теперь, как только мы сознаемся, что мы с Геннадием одного поля ягоды и что мы с ним лежали в постели и занимались однополым сексом, когда в окне полетело тело Горшенина,  у следователей будет сразу несколько зацепок получить санкцию на наш арест. Да, статью № 121, карающую за гомосексуализм, отменили, но не отменили людей, считающих всех гомосексуалистов заведомыми преступниками. Для меня было страшнее всего сознаться в том, что я не той сексуальной ориентации, как все другие мужчины.

- Отстаньте от меня, - отталкивал я от себя Геннадия, - отойдите от меня.

Проснулись трое спящих мужчин. Двое из них оказались совсем мальчиками лет по 18. Они спали, так как их сюда доставили пьяными. Третий был самый настоящий бомж. От него так воняло, что к горлу подступала дурнота. Четвертый как сидел, так и оставался сидящим. Он был, наверное, не в себе. Хотя взгляд его был задумчивым.

Нахождение в камере лишило меня ощущения времени. Больше всего меня в такой ситуации беспокоил мой кот Вася. Это очень чувствительное животное, мы друг без друга не провели еще ни одной ночи. Если на дворе уже ночь, а меня дома нет, несчастный Вася будет ходить по квартире и плакать от страха. Он очень боится темноты. Одна надежда была на тетю Валю: она будет мне звонить, и догадается, что меня арестовали. Она приедет, и накормит Васю. Взять его к себе она не сможет, так как у нее у самой две кошки – Люся и Варя. А Вася-то не кастрированный…

Сидя в кутузке, я понял про себя главное: я идиот. Время свободы я использовал на безделье. Единственный верный шаг, предпринятый мною, это был выход на Тропу и разговор с Беллой-Моной Лизой. Она прошла через все. Она меня предупреждала, но я не понял, о чем. Каждым своим словом этот исстрадавшийся ни за что человек предупреждал меня: действуй, действуй, пытайся предотвратить надвигающуюся на тебя беду. Но я не понял этого опытного человека.

Я не мог себе позволить лечь на полати. Я сидел. У меня в ногах на цементном полу валялся Геннадий и хныкал, утирая слезы:

- Леш, ну давай признаемся, а? Ну что тебе стоит? Нас же сразу отпустят… Ну, были, ну вдруг увидели в окно… Расскажем про телефонный звонок тети…

Я уже не реагировал на эти слюни. Я думал свою горькую думу. Я разрабатывал план действий, когда окажусь на свободе.

То, что они арестовали меня и держат за серийного убийцу, на совести которого должно числиться, по меньшей мере, два трупа, говорит о том, что истинных убийц Ефимова и Горшенина они не нашли.

Каким образом следователь Водаев добился санкции на мой арест, для меня пока тайна. Следователю Перову эта же махинация не удалась. Но то, что они оба и не ищут убийц, для меня теперь стало совершенно ясно. Им даже не важно, «рассыпется дело в суде» или же нет. Им главное создавать видимость ведения следствия. Следователи, понял я, безответственны, как врачи, которым тоже ничего не бывает за их ошибки. Следователи и врачи причиняют людям страдания. Вот почему с одними никто не хочет иметь дела, а других боятся…

Я даже догадался, почему это вдруг следователь Водаев получил санкцию на мое задержание: видимо, бывшая перед ним следовательница Бакарова или Бакирова пошла на повышение, и они, как люди, прошедшие Чечню, друг другу «помогли». Они и в Чечне привыкли решать все сложные задачи упрощенным способом: засадят кого-нибудь в зедан – и давай его пытать, заставляя признаться бог знает в чем. А потом убивают.

Пока я так размышлял, камера опустела. Бомж и другие арестованные никого не убивали, они были «административными». Счастливые… Уголовными были только мы двое с Геннадием. Нам тут, в глухом подвале межрайонной прокуратуры, предстояло куковать всю жизнь, как Дантесу.

Но реальность догнала и перегнала романтизм Александра Дюма. Согласен, что юный Дантес пережил нечто кошмарное в замке Ив, одно многолетнее забвение чего стоит. Но оказаться в подвальном помещении межрайонной прокуратуры, посреди шумного города, в камере с совершенно больным человеком, который постоянно плачет и чего-то требует от вас, это тоже большое испытание.

Нас почти не кормили. Время суток исчезло. Мы находились в камере, ярко освещенной лампочкой. Сколько продолжалось это нахождение в безвоздушном пространстве – откуда туда мог поступать воздух? – сказать не могу. И потом это страшное осознание, что Геннадий (Василий Иннокентиевич Вершок) – не слабохарактерный человек, а просто-напросто глубоко болен, и ему требуется врач, меня доконало. Не так, однако, как то, что происходило с самим мной.

Меня, как сказал какой-то революционный поэт советской поры, «таскали на допросы, пытали, мучили часами и, наконец, полуживого обратно в камеру бросали». В подвале оказалась комната для допросов. Меня туда таскали на допросы постоянно. Допрашивали то Перов, то Водаев. Оба приняли тактику насмешки надо мной, дескать, я смешон в своем отрицании очевидного факта: того, что я убийца Ефимова и Горшенина.

Наконец-то мне показали фотоснимки обоих жертв. Кроме того, мне сказали, какими способами были умерщвлены оба мужчин. Ефимов был отравлен сильнодействующим ядом наподобие нитрата для обработки яблонь или же простым мышьяком, который продается в ветеринарной аптеке, а Горшенин или покончил с собой или же был сначала убит, так как на спине у него нашли сильную гематому, а потом уже выброшен из окна. Поскольку он упал из окна на живот, то гематома на спине могла оказаться раньше, чем произошло столкновение с землей, хотя какой-то эксперт утверждает, что такая гематома могла возникнуть как следствие удара грудной клеткой о землю. Это я пересказываю содержание двух папок, которые мне дали прочитать. На фотографиях я не увидел знакомых лиц. В Ефимове я не признал того Ефимова, который представился мне Юрой, а Горшенина я вообще никогда даже в нашем подъезде не встречал и только от Водаева узнал, что, оказывается, он жил на последнем, 16-м этаже нашего дома. Причем меня уверяли, что он был прописан в нашем доме тогда же, когда и я, то есть со дня постройки дома.

Своими вопросами относительно двух трупов следователи загоняли меня в угол. Тогда как я говорил, что понятия не имею о Горшенине и его судьбе, меня уверяли, что мы с ним сожительствовали. Такая же тактика была выбрана и относительно Ефимова (Юры): он тоже был неженат, и, значит, мы с ним сожительствовали. Я должен был только сказать, чем я его напоил, где взял отраву, а то, что у меня был мотив для убийства, это даже уже и не требовало доказательств: это было само собой. Общее у двух следователей было и то, что они добивались моего признания в совершении преступления, а также то, что они мне не давали спать, есть и ходить в туалет.

Повторяю: не могу сказать, сколько времени все это продолжалось, но то, что это издевательство над совершенно невинным человеком творилось в центре города в 2010 году, подтверждаю и свидетельствую. Правда, свидетелей всего этого у меня нет. За все время нахождения в каземате я не увидел ни одного милиционера. Их специально оттуда удалили, чтобы мы с Геннадием не могли указать на свидетелей творящегося над нами издевательства.

Но оба следователя очень глубоко ошиблись во мне, и вообще во всех голубых. Они меня постоянно унижали тем, что стыдно мне быть голубым, что мое положение в обществе самое униженное, что всем известно, что голубые – слабовольные, трусы и тому подобное. В таких условиях я избрал тактику обдумывания ответов. Если я сразу не отвечал на поставленный вопрос, то следователи орали:

- Отвечать! Быстро!

Я же говорил:

- Я обдумываю ответ.

Это была моя тактика – обдумывать ответы. На самом деле я обдумывал совсем другое: кто мог убить Ефимова, за что и почему? А про Горшенина я не думал даже, так как понятия не имел об этом человеке, никогда его не видел и вообще начал сомневаться в его существовании: уж больно неожиданно он появился в моей жизни.

Моя цель была – смыть с себя всю эту жизненную грязь. Всех этих следователей, милиционеров, домоуправов, соседей…

Больной Геннадий вызывал у меня щемящую жалость, но я его опасался: он же был больной человек, он меня мог убить, когда я спал, и ему за меня ничего бы не было. Поэтому, попадая обратно в камеру, я боялся уснуть, сидел на полатях, прислонившись к стенке, с открытыми глазами. И повторял:

- Отойди от меня подальше. В тот конец камеры. Там находись. Ко мне не подходи.

Геннадий выполнял мою команду.

Я спал на допросах. Делюсь рецептом.

Идет допрос, вы смотрите на следователя – и спите. Спать можно и с открытыми глазами. Главное – не вникать в суть беседы. Не воспринимать крики, требования, не вдаваться в суть вопросов и не поддаваться на неожиданные ласки. Результатом этого выработанного мною способа поведения стало то, что я сумел сохранить способность рассуждать. Я сказал обоим следователям следующие слова:

- Вы от меня добиваетесь признания в том, чего я не совершал. Если вы меня измучаете, то я признаюсь. Но на суде я расскажу, как вы надо мной издевались в подвале прокуратуры, и все мои признательные показания окажутся ненужными. Вас снимут с работы.

- Хватит! – орали на меня оба. – Уже слышали ваши угрозы! Мы вас не боимся!

- Я тоже слышал все вопросы, которые вы мне задаете. Вы мне надоели со своими одними и теми же вопросами, я их уже выучил наизусть - отвечал равнодушным тоном я.

Но это было еще что! Это соревнование интеллектов было вести даже забавно. А вот когда от интеллектуальных забав оба следователя перешли к более действенным методам пытки, то весь мой жизненный опыт оказался ненужным.

Вернувшись в камеру, я не застал в ней Геннадия. Я тут же упал на полати и заснул мертвецким сном. Но спал я, должно быть, всего несколько минут – проснулся оттого, что я был в объятиях трех мужчин. Эти озверевшие уголовники раздевали меня, рвали на мне брюки, рубашку, майку, трусы. Они не снимали все это с меня, а рвали материи. Я крутился у них в руках, как тряпичная кукла.

И эти страшные звери пытались меня изнасиловать. Именно пытались, потому что я оказал им достойное сопротивление. Я не повернулся к ним спиной – и все. Как только они поворачивали меня к себе спиной и сгибали меня, я выворачивался. Они били меня смертным боем, все мое лицо было в крови, руки вывернуты, но повернуть меня к себе спиной им не удалось. Им это не удалось даже после того, как они меня силовыми методами уложили на полати на живот, держали меня за руки, били по спине, по голове. Я изворачивался. Тогда, видя, что у них со мной ничего не получается, эти трое подонков уложили меня на спину, один сел мне на ноги, другой держал меня за руки, а третий елозил своим вонючим членом по моему лицу. Он дрочил свой мерзкий член над моим лицом, его вонючие яйца касались моего носа, забивали мне ноздри. Через минуту он спустил мне на лицо свою отвратительную сперму.

Я рычал. Я говорил:

- Откушу. Ребят, не подводите под статью – откушу. Не наводите на грех, ребят…

И они все трое, посовещавшись, не решились засунуть свои мерзкие отростки мне в рот. Кончили мне на лицо. Грязные, вонючие, страшные ублюдки, тела которых были исколоты татуировками. Они избили меня до полусмерти, но своего не добились: они меня, как теперь говорят такие же мерзости, какими были эти трое, не опустили.

Их специально для меня привезли из тюрьмы. Напрасно везли.

Закончив, они забарабанили в дверь. Двери тут же открылись – и их безмолвно увели. Я умылся водой из параши, напялил на себя остатки одежды и рухнул спать. Сна, конечно, не было, я переживал случившееся и пережитое до мгновения. Но, вероятно, все-таки немного подремал, хотя не спал ни минуты и ждал продолжения истязания. Они могли прислать больше бандитов, чтобы добиться от меня своего.

С интеллектуальным соревнованием на стадии дознания было покончено.

НикКуз

Продолжение следует.

Свое мнение о детективе можете высказать по адресу автора: mr-niq@rambler.ru