Четыре ночи и вся жизнь - часть 6

Мое счастье было в том, что Валентина Даниловна уже не могла отложить свой отлет в Токио.
Я сидел в больнице возле Пети с первого дня, целыми днями. Когда Кособокова не могла быть с ребятами, в больницу приезжали мы все четверо – я с детьми. Но в свободное время Вера Дмитриевна готовила что-нибудь для Петра Сергеевича, и я привозил ее еду в больницу на следующий день. Мальчишки сидели на кровати дедушки и на коленках делали уроки, помогали ухаживать за дедушкой и за другими больными – в палате было пять человек. Марина, вызывавшая своей красотой восхищение больных и медперсонала, рисовала, а в свободное время очень старательно кормила дедушку. Она ни разу не заплакала, не раскапризничалась. Спать ее укладывали в кровать к дедушке, к стенке.
Я не мог себе представить, чтобы Петя хотя бы на минуту остался в больнице один. Мы уезжали только на ночь.
Валентине Даниловне все это крайне не нравилось.
- Зачем вы ездите туда каждый божий день? Вы же нервируете медперсонал, Алексей Иванович! Мне лично девочки жаловались на Марину, что она там бегала по палате. В палате тяжелейшие больные! Это же отделение неврологии!
Она стремилась направить нас на путь истинный, и не раз упрекала в том, что мы «нервируем Петрушу» своим присутствием. Ему нужны покой и тишина, а тут мы являемся всем кагалом. Я ей не противоречил. Просто на следующий день мы с детьми или я один опять были в палате и дежурили возле Пети. Утки, памперсы… Кормили его с ложки, я привозил домашнюю еду… Не представляю, как бы мог жить в такой ситуации иначе. Я был готов уволиться с работы – Петю одного я бы не оставил ни за что.
В нашу последнюю встречу теща передала мне паспорт Пети, выписку из истории болезни. Ровно в 8 часов утра послезавтра я должен был приехать на своей машине к больнице, забрать больного и вместе с медсестрой доставить в аэропорт Елизово, откуда его на самолете отправят в какой-то «тихий и чудесный» интернат на побережье.
Я молча взял документы, и через день ровно в 8 утра был у больницы. С помощью санитарки вывели Петю, который едва шел – правая нога волочилась. Дружно опрокинули его на заднее сиденье моей машины, впереди села медсестра, и мы поехали.
Не раздумывая ни одной секунды, я свернул на Синеглазку. Медсестра крикнула:
- Вы куда? На Елизово же, Алексей Иванович, вправо!
Я затормозил возле автобусной остановки, вышел, отворил дверцу с ее стороны, высадил медсестру, сказал:
- Большое вам спасибо за помощь. Мы едем домой.
- Вы чего? – опешила она. – А как же путевка Анны Григорьевны?! Да знаете ли вы, сколько она добивалась этого места, Алексей Иванович?! Райздрав не соглашался! Вместо матери бывшего первого секретаря положили! Валентина Даниловна ей свою аляску даже отдала!..
Я не слушал всю эту галиматью. Захлопнул дверцу, сел за руль и поехал дальше. Привез Петю в Синеглазку, выгрузили с ребятами, и стали жить-поживать и добра наживать. 
*
Моя решимость никому не отдавать Петра была столь сильной и не подлежащей обсуждению, что опускаю некоторые эмоции, которые потом последовали со стороны Валентины Даниловны, когда она доказывала, что «Петр Сергеевич – мой муж, а вы ему – никто!». В своем месте вкратце передам наш разговор на эту замечательную тему. Ее муж однажды стал для меня всем. И пусть бы она в своем Токио сбросилась с небоскреба.
Замечу только, что есть вещи, которые волнуют меня гораздо больше. Например, то, что с тех пор прошло уже почти десять лет, – врач-невролог Анна Григорьевна ни разу не проявилась и не спросила, куда делся ее тяжелый больной, которому она с таким трудом добыла путевку в дефицитный интернат для инвалидов? Почему до него не доехал?
Дальнейший ход событий показал, что то, что Петя не стал начальником порта, было моим личным счастьем. Зарипова подстрелили. В городе состоялись пышные похороны.
Волна убийств шла и в Петропавловске, и в Волгограде. То, что мы жили в Синеглазке в своем маленьком домике, я стал воспринимать, как спасение от варварского мира, установившегося в России. Каскад убийств покатился по стране и перешел в волну, которая повторяется с ритмичностью, присущей морским волнам.
«Отстрел директоров. В Волгограде убит уже второй генеральный директор компании «Строймеханизация». «В Волгограде убили гендиректора коммерческой фирмы». «В Волгограде застрелили владельца ювелирной фирмы». «В Волгограде застрелили одного из руководителей областной федерации бокса». «В Волгограде застрелен милиционер». «Убийство вице-губернатора Камчатки». «По факту тройного убийства на Камчатке возбуждено уголовное дело»…
Я привожу только некоторые из заголовков, которые бросились нам в глаза, когда мы все эти годы привычно копались в Интернете. К убийствам привыкли настолько, что пришло время - и ни одно из них уже не производило яркого впечатления. Убийства перестали потрясать.
- Живой… Вот видишь, как хорошо, что ты не стал директором порта. Будь любым: косым, хромым, парализованным - только будь. Со мной...
Эти слова я повторял Петру десятки раз, проводя возле него сладкие бессонные ночи. Я сосал ему с наслаждением, и он всегда кончал с таким напором, что всякий раз его сперма разбрызгивалась по комнате.
Его болезнь дала нам повод устроиться в Синеглазке в одной комнате. Со временем все три комнатушки оказались при деле: в одной были Петя и Паша, в другой – Марина, в третьей мы с «дедушкой». Он для меня никогда не был «дедушкой», хотя для конспирации я его иногда так и называл. Инсульт абсолютно не сказался на половой функции. Член стоял дубиной. Даже скажу больше: лечь с Петей и отдаться ему было приятнее приятного. А трахать его в попочку в то время было для меня наслаждением. Особенно когда он сам меня просил об этом. Я понимал его по глазам. Когда он стал произносить первые звуки, - по выразительному мычанию. Но со временем речь к нему вернулась:
- Сегодня – ты меня.
- А можно?
- Я умоляю, Алешка! Мне нужно!
Что для меня могло быть важнее?! Ему – нужно!
Мы с трудом дожидались, когда Марина днем уснет – мальчишки были в школе до самого вечера, - ложились, и я его наяривал с такой любовью, которая, клянусь, не посещала меня и во Владивостоке. Я входил в его попочку медленно, наслаждаясь каждым сантиметром. Петенька мой оттопыривал попочку мне навстречу. Ему нравилось все, что я делаю: просто ли остановлюсь, воткнувшись по самые яйца, покручусь ли внутри, поелозю ли взад-вперед… Он задыхался от счастья, стонал, мой любимый человек, и я, забыв о себе, старался, чтобы он первым предупредил меня:
- Лешенька, кончу!
И только после того, как мой член сжимала судорога его анала, я позволял себе разогнаться и оттрахать его попочку уже для себя.
Часто он мне говорил:
- Я тебя замучил. Ты меня таскал на себе, кормил с ложки, стирал за мной, я видел, что ты вот-вот упадешь от усталости.
- Я?! Такого со мной никогда не было. Единственно, чего я боялся, так это того, что жене удастся отправить тебя в поселок Рыбацкий или куда-то еще, в тихое и чудесное место. Я бы тогда перевернул всю Камчатку с ее закрытыми зонами, но ты бы там не пробыл и дня. Я бы тебя вынес оттуда на себе.
- Валька хотела как лучше…
- Конечно… Кто бы сомневался…
Вообще в то время, о котором я рассказываю, когда он заболел и попал в мое полное распоряжение, мои контакты с ним поднялись на еще более высокий уровень. Наверное, я правильно выражаюсь. Да, на более высокий. Наши отношения всегда были в высшей степени любовными, но во время болезни мы стали просто одним целым, хотя такое ощущение на протяжении жизни у меня возникало не однажды. Но, понимаете, когда вы помогаете человеку делать все, что он прежде делал сам, то вы становитесь им. Для этого вы должны быть им, чувствовать, как он, чтобы нечаянно не сделать больно.
*
Врачи «утешили» нас тем, что нервные клетки не восстанавливаются. Поэтому, втолковывали нам, паралич Ивановича – постоянный, и улучшения не предвидится. Никогда. Главную свою задачу они видели в том, чтобы не дать параличу распространяться. Свои действия они объясняли мне очень серьезными словами, подробно. Детально описывали устройство человеческого организма, рассказывали, что с Петей случилось: что такое мозг, позвоночник, нервная система...
Но когда совершилось предательство, и они за мелкую взятку курткой-аляской постарались избавиться от тяжелого больного, отправив его в какой-то захудалый интернат для умирающих, то я сказал себе, что обращаться к врачам больше не имеет смысла. Если только чтобы портить себе настроение.
Нервные клетки у человека прекрасно восстанавливаются! Не видел этого под микроскопом, но твердо говорю: из парализованного и мычащего человека мой ненаглядный и любимый Петя опять превратился в почти здорового человека, каким был до удара.
Это произошло не сразу, на это ушло примерно полтора года. Даже меньше.
Началось с того, что только одна крошка Марина понимала, что мычит дедушка. Сидя на горшке (к которому, кстати, ее было очень трудно приучить), она нам переводила дедушкины слова. Почему они так хорошо понимали друг друга, сказать не могу.
Десятидневными массажами я восстановил симметрию лица. Через месяц снова делал массаж дней десять подряд. Лицо «встало на место».
Сначала передвигаться по комнате Петя не мог. Потом - только со стулом, держась за спинку. Потом перешел на палку. Но вскоре и с палкой было покончено – он прекрасно ходит обеими ногами.
Труднее всего пришлось с восстановлением речи: начали с букваря. Он учил Марину читать, и сам учился произносить буквы и звуки. Потом читал слова наоборот. Потом пришло время непреодолимой трудности: связать два слова. Например: «Дай ложку». Отдельно произносит прекрасно: «Дай» и «ложка». А сказать слитно: «Алеша, дай ложку» или: «Петя, дай, пожалуйста, дедушке ложку» - не мог. Но читать стал свободно с листа: читал вслух Марине:
«У лукоморья дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том»…
Она его замучила просьбами:
- Дедушка, почитай! Дедушка, почитай!
Садятся, Марина ляжет локтем на колено дедушке, дедушка держит в руках книжку и читает довольно складно:
«Три девицы под окном
Пряли поздно вечерком»…
- А что такое пряли?
- Делали пряжу....
- А что такое пряжа?..
Вот так постепенно у него восстановилась речь.
Примерно через полтора года и весь человек восстановился. Почти со дня приезда мы стали выходить во двор. Летом он следил за Мариной в песочнице. После – гуляли с ним по поселковой улице до водокачки и обратно.
Конечно, до сих пор беспокоят остаточные явления. Он жалуется на сильную боль в правой ноге, когда нужно встать после долгого сидения. Больно вставать утром с кровати – прежде нужно размяться, сделать небольшую гимнастику рук и ног.
А насчет его нервных клеток ничего сказать не могу. Знаю только, что человеку, который перенес инсульт, противопоказаны нервные потрясения. Но на такого рода концерты оказалась очень большая мастерица его жена Валентина Даниловна. 
*
В своем месте я уже сказал, что за всю нашу жизнь я с ней объяснился только один раз. Это произошло как раз из-за Пети, которого я не дал отправить в интернат. Тогда-то между нами состоялся приблизительно такой разговор на повышенных тонах.
Вернувшись из Японии и узнав, что ее любимый Петя отнюдь не в интернате, а опять в Синеглазке, Валентина Даниловна фурией влетела в Синеглазку, сбросила манто и пошла возмущаться моим самоуправством.
- Он мой муж! Вы ему никто! – кричала она при детях и при самом Пете, которому в то время было предписано больше лежать. – Вы его лишили профессионального ухода! Была достигнута договоренность!
И я, который, никогда не отвечал ей, какими бы ее выпады не были резкими, в этот раз счел необходимым с ней поговорить.
- Ну, вы ему жена, - спокойно сказал я. И повторил: – Жена. А я ему - зять. Дети ему - внуки. Что дальше?
- Как это «что дальше»?! Я – жена!
- С вами же не разводятся.
Она просто задохнулась:
- Да я ему ЖЕ-НА-А-А!
- Ни у кого из нас нет права им распоряжаться.
- Есть!
- Ни у кого нет. Распоряжаться собой может только он сам. Сначала лишите его дееспособности. Вы для этого и хотели сплавить его в интернат для неизлечимых инвалидов.
- А он дал согласие туда ехать! Это вы поворотили машину!
- Валентина Даниловна, - сказал я беспредельно спокойно, - он туда не поедет.
- Поедет! Я вызову милицию! Мой долг спасти мужа!
И она уже побежала к дверям, чтобы одеться и мчаться за милицией.
- Вы думаете, что участковый на своем газике увезет инсультного больного в интернат?
- Да! – завопила Валентина Даниловна.
- Что ж, вызывайте. Милиция нужна, чтобы разобраться во взятке, которую вы всучили врачу за место в интернате, - вдруг сказал я.
В этом месте разговора возникла пауза. Валентина Даниловна продолжала надевать меховое манто, но, кажется, вспомнила историю с покупкой дома и с нотариусом. После нее обо мне в семье шла слава человека, который кое-что понимает в законодательстве. Я воспользовался молчанием, чтобы пойти в наступление.
- Почему вы хотите избавиться от мужа?
- Я?! Избавиться?!
- Ну да. Зачем вы дали врачу взятку новой курткой-аляской?
- Это был подарок ко Дню медработника.
- Да, всего лишь подарок. Взамен которого вы получили место в интернате. Где людей признают недееспособными.
Снова наступила короткая пауза. По глазам тещи я увидел, что Валентина Даниловна только сейчас осознала, до нее только сию минуту дошло, что она меня недооценивала: я был крепкий орешек. Я был первый настоящий мужчина на ее жизненном пути, который перед ней не отступил. Не уступил ей ни пяди. Я, «инфантильный», сокрушил крепость по имени Замужняя Женщина Валентина Даниловна! Возможно, в этот момент она горько пожалела, что развела свою дочь с «настоящим мужчиной», которого она почему-то называла «инфантильным». Она меня не разглядела. Я оказался неинфантильным.
- Петр Сергеевич здесь, и останется здесь, - сказал я после некоторого молчания.
- Ну, а вы-то по какому праву распоряжаетесь им, если он такой дееспособный? – спросила с вызовом теща.
- Я распоряжаюсь не им, а вами. Место Петра Сергеевича – дома. Вот его семья. Он – здесь, и здесь останется.
Тут вступили в разговор Петя и Паша. Со своим юношеским максимализмом они пошли дальше меня:
- Ба, а почему ты хочешь отправить дедушку в интернат? Ты хочешь от него избавиться?
Залепетала Марина:
- Избавиться? От дедушки? Почему ты хочешь избавиться от дедушки?
Валентина Даниловна не отвечала на эти детские глупости.
На этом наше первое и последнее в жизни объяснение закончилось.
- Вы и детей настраиваете против меня… - вздохнула примирительно Валентина Даниловна, снимая манто. – Злая бабушка, которая не чает избавиться от дедушки, упрятать его в интернат для умалишенных… На самом деле там у него есть хоть какая-то возможность встать на ноги. Давайте его туда отправим! Анну Григорьевну я беру на себя! Я всех девочек на себя беру!
- Об этом даже не помышляйте.
- У него же паралич! Ему нужен постоянный медицинский уход, уколы, процедуры... Петя, ты-то хоть знаешь, что я не хочу от тебя избавиться?
Петя кивнул.
- Ну, хоть он знает… Сказать не может…
*
Может показаться, что я привел пошлое анекдотичное объяснение тещи с зятем. Но я считаю, что спас человека от верной смерти. Кто знает, что ждало бы Петю в далеком, недоступном интернате, среди незнакомых людей? Всех этих нянек, медсестер… Парализованный, мычащий… Не могу себе даже представить его в таких условиях - выздоравливающим. Мне кажется, что тот интернат, как и многие другие в России, место – откуда никто не возвращается.
В последние годы появилось столько сообщений о «внезапно горящих» интернатах! «Руководители сгоревшего Камышеватского дома-интерната привлекаются к ответственности», «Экс-директору сгоревшего дома-интерната для престарелых в Белгороде Людмиле Боровской предъявлено обвинение», «Сгорел дом престарелых в республике Коми»… Разве только наивные школьницы верят, что причиной пожара было «короткое замыкание», «горящая сигарета»… Даже внук Кособоковой Герман рассказывает бабушке, когда та к нему приезжает:
- Ты ко мне приезжаешь - и я тебе отдаю свою пенсию. А тут есть больные, к кому никто не ездит. Они пенсию складывают под подушку. Куда еще девать-то? Мы живем на всем готовом. На улицу не выпускают. Надвигается праздник – подходит к одному такому медсестра, укольчик – и нет больного. Зато есть на что медперсоналу выпить и закусить.
А Валентина Даниловна всё со своими «девочками». «Девочки» да «девочки». Достала своими «девочками»! Но она права: ездили в больницу к Петру почти полных четыре месяца – кругом одни «девочки»! Хоть бы один врач – мужчина! Женщины: врачи, медсестры, няни. Не знаю, как в других городах, а у нас в Петропавловске мужчин в больнице мы видели только в охране: на воротах и внутри. Родственников не пускают, если не купишь у них бахилы. Сделали посещение больных платным. Этих охранников кормят больничной едой, бесплатно. Они ненавидят нас, если мы приходим со своими бахилами. Да я бы разорился, если бы каждый день покупал у них бахилы на всю нашу семью!
Вообще в последнее время про социальную защиту, которой принадлежат интернаты, много всякого прочитали. И про сгоревших инвалидов с престарелыми, и про сирот, которых приемные родители утопили в болоте, сбросили с балкона… А она всё со своими «девочками»! Думает, что если у нее кругом «девочки», то они будут решать судьбы мужчин. Пусть сперва повесятся.
Если Петя меня разлюбит, это его дело. Я не буду его держать, падать ему в ноги и упрекать, что вот я тебе жизнь спас, а ты меня бросаешь. Я спас его – и нисколько, нисколько не сомневаюсь, правильно ли поступил.
*
Возможно, если бы «злой бабушке» удалась ее затея с интернатом, ее жизнь шла бы по накатанному руслу. Валентина Даниловна по-прежнему бы верховодила в доме. Но в жизни Валентины Даниловны наступил решающий перелом – она сама его приблизила, не в меру разогнавшись.
В квартирке на Советской она осталась одна. В Синеглазку я попросил ее приезжать только в моем присутствии. Она восприняла это как суровое испытание, устроенное озверевшим зятем. Война анекдотичной тещи с зятем вступила в открытую стадию. Я не желал волноваться, не зная, что она там делает с Петей в мое отсутствие. Вдруг и в самом деле нагрянула бы в Синеглазку с милицией? Уезжая в представительство, я всегда старался оставить вместо себя Кособокову. И как-то теща действительно нагрянула к нам без меня – Кособокова ее не пустила: не открыла дверь с крыльца, вот и все. Вера Дмитриевна тут же позвонила по мобильному мне, я бросил все и примчался домой. Но Валентина Даниловна уже убежала в гневе от перенесенного унижения. Это был ей урок.
Ситуация с Валентиной Даниловной мне напомнила историю со Львом Николаевичем Толстым и его женой Софьей Андреевной, которую тоже не допускали до больного мужа, хотя она к нему рвалась.
В Токио, куда Валентина Даниловна продолжает регулярно мотаться, Юра Ким тоже не понял ее командного настроя и отказался жить с ней под одной крышей. Но, поскольку Юля все же родила от него мальчика, то Валентина Даниловна выезжает к дочери по-прежнему, но вместе с Кимами не живет. Ей снимают отдельное жилье неподалеку от небоскреба. Она стала «приходящей няней».
Мир, созданный мною в Синеглазке, представляется ей из Токио сказочно прекрасным: по вечерам мы все, окружив любимого дедушку, читаем сказки Пушкина, пьем чай с вареньем... На самом деле мы решаем сотни проблем – с учебой, с едой, со стиркой, с ломкой характеров, с возрастными и невозрастными свойствами, я погряз в ремонте дома… Мир дочери тоже видится ей уютным, пряничным: Юля с Юрой и сыном Никитой в своей квартире на 47 этаже небоскреба воркуют от счастья... И лишь одна она, Валентина Даниловна, в своей съемной квартирке поблизости от небоскреба коротает унылые вечера, и не с кем ей перемолвиться русским словом. И денег у нее своих нет. Что новый зять с дочкой подкинут, с тем и шляется по магазинам…
Чуть не каждый вечер она звонит нам из своего Токио или из Нового Орлеана, куда по делам фирмы вылетают Юля с Юрой и Никиткой (в наводнение их фирма уцелела), и поет несвойственным ей сопрано:
- Алексей Иванович, это Валентина Даниловна…
- Я вас узнаю, Валентина Даниловна.
- Ну, как вы поживаете? А вы сегодня мне разрешите поговорить с Петром Сергеевичем?..
Или испуганно съязвит:
- Кособокова сейчас у вас? Хозяйничает?
Словно бы Вера Дмитриевна по моей злой воле замещает ее, законную бабушку. Мне бы ее пожалеть, но я не хочу забыть, как она угрожала мне милицией. Она мне напоминает подстреленную Татьяну Ефимовну Никитину: та тоже вела себя просто по-бандитски, пока я не применил к ней силу и не сбросил со стула. Она мне предлагала сесть напротив нее, поговорить по душам и забрать свои ботинки!
Петя мне объясняет:
- Да нет, твоя Ефимовна – это одно, а Валька очень хорошая баба. Просто она еще никогда не сталкивалась с моей болезнью. Привыкла к тому, что я всегда на ногах. Я видел по ее глазам, что она перепугалась больше моего. Я лежу пластом, пошевелиться не могу, мычу, сказать хочу, но не получается…
Валентина Даниловна щебечет ему из Токио:
- Вот какая у нас с тобой жизнь, Петруша: ты – с внуками, я с внуком... Кто знает, увидимся ли еще?
Петя отвечает:
- Да мы же с тобой совсем не старые, Валь. Как там внук Никитка?
- Я тебе его фотографию послала. Попроси Алексея Ивановича, чтобы он открыл твой почтовый ящик, мы с Юленькой специально для всех вас наснимали целый альбом…
*
А Вера Дмитриевна действительно больше времени проводит у нас, чем у себя. Чаще просто приезжает и сидит, рассказывает что-нибудь из жизни Петропавловска, завода, первой приносит известия, кого еще убили или «расстреляли в упор». Она знает, что я не люблю, когда она стирает или готовит еду, - я все делаю сам.
Ее горе – ее внук.
- Вся время просится домой, а я не знаю, забирать его из больницы или нет? Врач говорит, что у него психика неустойчивая. Знаете, Алексей Иванович, кошки, которых он погубил, мне снятся. Снятся! Обступают со всех сторон! Господи, я же его боюсь, Германа… Вот только и езжу к нему, чтобы забрать пенсию. Может, этим и спасаю?.. Если бы не ваша Марина, я бы совсем, наверное, рехнулась. А что буду делать, если она после школы надумает поехать в Москву или во Владивосток?
- Не будем заглядывать так далеко, Вера Дмитриевна.
- Далеко… Вот бы ваша Юлька еще кого-нибудь вам подкинула…
По Пете теперь и не скажешь, что был у человека инсульт. Сидит за рулем. Он снова работает в порту. Прибавка к его пенсии солидная. Правда, инвалидность с него почему-то не снимают.
Петя и Паша все-таки вместе уехали во Владивосток. Петя - в Морской государственный университет имени адмирала Г.И. Невельского – в бывшее Высшее морское училище, на факультет эксплуатации водного транспорта и судовождения, а Паша поступил на факультет журналистики Дальневосточного гуманитарного университета. Ссорились на этой почве целый год. Даже временами не разговаривали. Петя хотел ехать учиться в Санкт-Петербург на факультет журналистики, а Паша слышать не хотел о литературе и мечтал стать капитаном. Намерены были даже разлучиться. Мы с Юлей и бабушка с дедушкой едва-едва уговорили их не совершать этой ошибки.
Марина заканчивает шестой класс, стала почти девушкой. Она самая красивая девочка в школе. Учится только на пятерки. Учителя ей обещают отличный аттестат. Несколько раз летала в Токио к маме, но однажды тоже внезапно к маме остыла. В чем дело? Почему у детей такая странная реакция на Юлю? Каждое лето предлагаем Марине лететь в Токио – она отказывается. В точности повторяется история со старшими братьями. Они маму не видели с детства, и как-то не скучают.
Но хуже всех, наверное, мне: я без Пети не могу прожить и часа, совсем надоел ему своими телефонными звонками.
*
Но не только Вера Дмитриевна живет ожиданием будущего. Я тоже. Через несколько лет мы с Петей останемся в Синеглазке одни. Предчувствую, какая жизнь у меня наступит: я смогу, не боясь, не оглядываясь и не вздрагивая от каждого шороха, делать то, что мне захочется. Прикасаться к нему, прижиматься, обнимать… Мы будем каждый вечер ложиться с ним в одну кровать и засыпать в объятиях друг друга.
Даже не верится, что такое время когда-нибудь наступит.
Мы друг без друга не можем. Наше счастье бесконечно

Автор: НикКуз