Седьмая часть Голубого детектива

 Если я еще ездил на работу, то сам не знаю, когда это у меня получалось. В прокуратуру меня вызывали двумя повестками: по делу об убийстве какого-то Ефимова и по делу об убийстве какого-то Горшенина.

Следователь по делу Ефимова Перов был в своем репертуаре: наступал, подлавливал меня и всеми силами пытался доказать, что это я убил Ефимова. Следователь по делу о гибели Горшенина была женщина по фамилии Бакарова или Бакирова – что-то в этом роде.

- Я чеченка, - первым делом заявила она мне. – Вы проходите у меня по делу об убийстве Горшенина, и сами должны понимать, что я в Чечне через такое прошла, такие дела распутывала, что от меня еще никто не ушел. Поэтому я спрашиваю вас в лоб: в каких отношениях вы состояли с убитым?

- Мы с ним не были знакомы, - сказал я.

- Эта самая невыгодная позиция, какую только можно придумать! – воскликнула со счастливым смехом роженицы следователь. – Во-первых, вы жили в одном доме, во-вторых, Горшенин тоже жил один, как и вы. Неужели вы не были знакомы? Да ни за что не поверю!

Я мог бы вступить со следователем в интересную дискуссию по поводу того, что все ли одиноко живущие люди должны быть между собой знакомы, но я молчал.

- Что мне записать в графе ответ? – спросила меня следователь. – Так вы были знакомы с Горшениным?

- Запишите так: нет, мы знакомы не были.

- Я воздержусь от ошибочной записи, - сказала мне опытный следователь. – Не хочу усугублять вашу судьбу. Вы еще неопытный, под судом ни разу не были, а суд проходит жестко, бескомпромиссно. Чтобы убедить судью… О! Нужно съесть килограмм хозяйственного мыла!

Мои беседы со следователями носили регулярный характер, и продолжались по пять-шесть часов. Следователь Перов со мной разговаривал так:

- Почему у вас в телефоне имеется номер телефона Ефимова? В каких отношениях вы состояли с этим человеком?

- Мои отношения с Ефимовым не имеют никакого отношения к тому, что он убит, - отвечал я заученные фразы. – Если бы не вы, то я никогда бы не узнал, что Ефимов убит, потому что я даже не знал, что этот человек - Ефимов. У меня в телефоне он значился под именем Юра, тогда как его звали, оказывается, Андреем.

- Я это уже слышал сто раз! – вскрикивал Перов. – Скажите что-то новенькое!

- Зачем?

Но мои вопросы не ставили в тупик ни Перова, ни следовательницу Бакарову или Бакирову. Я даже приноровился совмещать допросы с работой. Хорошо, что со своим высшим образованием мне удалось устроиться на работу курьером. Я напрасно переживал: это оказалась самая подходящая служба для подозреваемого! Курьер ходит весь день по городу, разносит письма, пакеты. Прокуратура очень удобно начинала работать в 9 часов утра, а я у себя в конторе задание получал в 8 часов утра. И смывался.

Но, конечно, передряга, в которую я попал, была абсолютно для меня ненормальная, и очень плохо сказывалась на моем здоровье. Например, я почти совсем перестал спать: общение со следователями, соседями типа гадины тети Лиды, издергало мне нервы. Если бы я умел кричать, махать руками, беситься, то мне было бы легче. Но я по натуре довольно флегматичен, хотя темперамент у меня тот еще. Особенно в постели с мужчиной, который мне нравится, и которому нравлюсь я. Но такой ситуации давно не подворачивалось. А когда следовательница из Чечни вдруг куда-то исчезла и на ее месте оказался следователь Водаев, я как-то понял, что мое терпение лопнуло.

Являюсь по повестке, которую в прошлый раз мне в руки вручила лично следовательница Бакарова или Бакирова. А вместо нее за столом сидит красавец-мужчина. Черноволосый, глаза цвета морской волны, губы алые, красиво изогнутой формы, фигура – загляденье…  

- Садитесь-садитесь, - говорит бархатным баритоном.

Я чуть было не лег у его ног.

И он говорит:

- Моя фамилия Водаев, - и называет имя, какое не могу повторить, очень сложное, красивое, как и он сам, восточное, что-то вроде «Абудакираллах». Такого имени не бывает, но что-то такое, воздушное и поэтическое. – Я чеченец.

Тут я сказал:

- Какое это имеет значение? Чеченец вы или нет?

- Нет, но чтобы вы просто знали, через что я прошел.

Я кивнул. Я уже знал от следовательницы, через что прошла она, будучи из Чечни.

И тут что делает этот красавец? Открытым жестом нажимает под столом кнопку, тут же входит часовой с винтовкой со штыком, поднимает меня за подмышки, я и пикнуть не успел, снимают с меня брючный ремень, вынимают все из моих карманов, отнимают дипломат, причем красавец Водаев очищает мои карманы собственноручно, и часовой уводит меня в спадающих штанах. Он ведет меня по коридору, битком забитому народом, с выражением на лице «Куда нам идти?», доходим до лестницы и спускаемся в подвал. А в подвале этой прокуратуры вдруг оказывается маленькая тюрьма. Меня заводят в камеру и запирают за мной дверь. В камере, где горит отвратительно яркий свет, я вижу несколько бомжей, среди которых выделяется мой случайный знакомый Геннадий, оказавшийся в ночь падения из окна Горшенина, не Геннадием, а  Василием Иннокентиевичем Вершком. Но мы же с ним не знакомы – такова моя версия. Поэтому я делаю вид, что его не знаю. А он кидается ко мне, как к своему спасителю, и кричит, в своей манере плача навзрыд, всхлипывая:

- Подтверди ты, Алеша, что мы с тобой знакомы! Ради Христа заклинаю, подтверди! У меня сестра Анна Иннокентьевна инвалид третьей группы по зрению, она нуждается во мне… - и что-то еще в том же духе.

А сам плачет неподдельными слезами.

Вот вам и красавец из Чечни Водаев. Я всегда говорил, что Федор Михайлович Достоевский, сказавший, что «красота спасет мир», очень глубоко заблуждался. Все красивые мужчины на моем веку оказывались изрядными подлецами.

Отчаяние мною овладело такое, что я чуть не лишился чувств. Этот дурак Геннадий (Василий Иннокентьевич Вершок) стал целовать мне руки и опять раскис, как тогда у подъезда. Умом я понимал, что веду себя совершенно неверно: нужно было с самого начала признать его моим близким знакомым, и все бы этим закончилось. Но, поскольку мы вынуждены жить двойной жизнью, то в нас всегда спит страх, что «про нас узнают». Поэтому я и сказал интуитивно, что этого человека не знаю. Глупо, конечно. Ну а вся наша жизнь – не одна большая глупость?

Камера, куда меня втолкнули, представляла собой маленькую комнату со сценическими подмостками, сколоченными из досок. Тут эта невысокая сцена называлась по-деревенски полатями. Они занимали полкомнатки и служили кроватью. На этом возвышении лежали пятками ко входу какие-то обтрепанные мужчины, четыре человека. Трое спали, один сел и стал смотреть на нас с Геннадием. У меня не было выбора – я сел бок о бок с Геннадием.

- Отстаньте от меня, - сказал я на все его всхлипы. – И не называйте меня Алешей. В прошлый раз вы меня называли Серёнькой. Вот Серёнькой и зовите впредь. Узнали мое имя от следователя, и теперь будете щеголять мнимым знакомством со мной.

Тут Геннадий стал меня уговаривать «во всем признаться», потому что «им» нет никакого дела до нашей ориентации, статью-то отменили. Им нужно найти убийцу Горшкова.

- Не Горшкова, а Горшенина, - поправил я.

Эта фамилия Горшенин у меня не выходила из головы уже больше месяца, поэтому те, кто записывал все происходящее в камере на видеопленку, могли понять про меня что-то не то, если бы я не поправил Геннадия.

- Горшенин, а не Горшков. Какого-то Горшкова придумал, - сказал я в сердцах. И прибавил: - Не прижимайтесь вы ко мне своими липкими боками!

Но замысел красавца Водаева был очевиден: это была очная ставка. Она была рассчитана на то, что я расколюсь, начну Геннадия подговаривать, как себя вести на допросах и т.п. Но я, который читал только античную поэзию, неплохо разбирался в современной детективной литературе. Во всяком случае, я умел быть осторожным.

Однако дело было даже не в моих навыках, а в гневе, который обуял меня. У меня из головы не выходила фраза соседки с верхних этажей, которую она мне сказала в лифте: «Пристали к хорошему человеку». В самом деле, что им  всем от меня было нужно? Я же ничего не делал. У них же нет никаких фактов моего участия в убийствах абсолютно мне неизвестных людей. На каком основании я сижу в тюрьме наряду с преступниками? Впрочем, и Геннадий тоже – он-то при чем тут? Они же видят, что человек слабохарактерный, истеричка какая-то. Что они с него хотят получить? Он же никакого Горшенина знать не знал.

Общий ход дел меня глубоко возмущал. И вот, сидючи в камере, я принял твердое решение избавить себя от этих людей.

Пока Геннадий ныл и стонал, я разрабатывал план освобождения. Главное для меня было – найти убийцу Ефимова. Я помнил этого парня. У меня с ним было две встречи, и обе очень, в сущности, хорошие. Мне с ним было приятно. Он был ласковый, любил целоваться. Я вспоминал, о чем мы разговаривали. Говорили о телепрограммах, о пиратах вблизи берегов Сомали… Какие еще новости в то время были? Потом он мне сказал, что в Интернете вычитал, как мать утопила собственную новорожденную дочку в раковине с ледяной водой. Говорили и про другие разные ужасы, каких сейчас хоть отбавляй в Интернете и по телевидению. Ни единой зацепки! Кто же его мог убить? За что? Хороший парень…

Еще мне в нем понравилось, что он был чистый, опрятный. Лицом он был не совсем красивый, но и не урод…

Не мог себе представить, за что его было убивать.

И тут я остановил себя: с чего я вообще взял, что он убит, если я даже не знаю многих важных вещей: способа, которым его убили; где нашли его тело; когда это было; кто его нашел. То есть об убийстве я не знал ровным счетом ничего. Интересно, что и следователь Перов мне об этом не говорил. Хотя я ему с первой встречи заявил, что если он мне скажет, когда, как и где был убит Ефимов, то мне ничего не останется, как только начать считать себя его убийцей. Потому что сейчас я, обвиняемый в убийстве человек, так и не выяснил, при каких условиях совершил это преступление.

На первый взгляд, убийство было беспричинным. Ефимов был такой симпатичный паренек, в нем было столько сексуальной притягательности, что посягнуть на его жизнь мог кто-то, кто его хотя бы хорошо знал и был им обижен. Тут я про Ефимова абсолютно ничего не знал. Наши встречи были вполне определенного свойства. Меня тянуло к его попочке. Меня тянуло неудержимо к его хорошей груди, полненькой, с женскими сосками. Этот парень меня притягивал. Но я не делал на него ставку. Не знаю, почему. Я как-то не видел нас вместе. Наверное, поэтому наши две встречи носили, так скажем, ознакомительный характер. Он изучал меня, я его. Ему нравилось, как я захожу сзади… Но он не говорил: «Хорошо», - нет, он наклонялся и с жадностью насаживался, повторяя только одно слово: «Мужчина… Мужчина…» Вот это я помню.

Он любил мужчин… Я тоже их люблю. Мои скудные воспоминания не давали ни малейшего повода к разгадке смерти Юры (Ефимова Андрея Робертовича). Даже то, что он назвался чужим именем, говорило о том, что и он тоже не строил насчет меня долговременных планов. Во мне ему было приятно – что? То, что я: 1. Мужчина. 2. Не бомж, а приличный человек. 3. Что, может быть, старше его. 4… Четвертого придумать не мог. Я даже не узнал, где он живет. А он не знал, где живу я.

Следов никаких не было. Но мне необходимо стало раскрыть это убийство, чтобы от меня отстали тупые юридические работники, все эти Перовы, Ленены, судебные исполнители, дворники Джамабаи, женщины из управляющей компании… Из-за них я оказался в тюрьме. Абсолютно невиновный, непричастный не только к конкретной смерти некоего Ефимова, но и вообще к криминальному миру.

Автор: НикКуз

Продолжение следует.

Свое мнение о детективе можете высказать по адресу автора: mr-niq@rambler.ru

Благодарю за теплые слова о детективе Сергея из Краснодарского края, Сергея из Санкт-Петербурга, Валерия, Олега  и многих других. Счастья вам, ребята!