Студент печального образа

- Пойми, она не пришла, - учил меня работать владелец кафе Ашот. – Ты ее ждешь. Она не идет. Ты ждешь! Она не идет! Тебя обуревают разные подозрительные мысли: где она, что с ней? Ты думаешь, что она тебя обманула… Вот что мне надо!

И вот я сижу у окна и с печальным видом смотрю на прохожих, снующих взад-вперед по тротуару. Передо мной на столике стоит чашечка остывшего кофе. Мне будто бы не до нее…

Когда Ашот вызывает меня к обеду, то передо мной ставят несколько тарелок с разной едой – я как будто не притрагиваюсь к обеду, потому что жду девушку, а она не идет. Она обещала прийти, но не держит слово. Я сижу за столиком и уныло смотрю в окно. Мне не до еды. Нет аппетита… Лучше, если мой взгляд направлен не на лица прохожих, а им в ноги. Так я выгляжу печальней.

За завтрак Ашот мне платит 300 рублей, за обед – 500. За ужин, когда я снова сижу у окна за столиком с одной чашкой кофе, Ашот платит 600.

Реклама срабатывает! Кафе пользуется успехом! Печальный юноша в окне привлекает новых посетителей, несмотря на то, что у Ашота запредельные цены! Люди думают: «Уж если у такого бедного студента есть деньги на «Остановку», то у нас и подавно!»

Ашот мне говорит:

- Послушай, Алеша, ты прирожденный артист трагического дарования. Сколько я возле окна сажал девушек и мальчиков, мое кафе терпело убытки. Сидишь ты – народ идет…

И вот как-то Ашот вызывает меня к себе в кабинет, сажает меня за стол и говорит:

- Поешь, наконец.

Я послушно ем.

– А это тебе от моей Белы-ханум.

На отдельной тарелочке лежит маленькое бисквитное пирожное. Я – ап! – сую его в рот и быстро проглатываю.

– Зачем начинаешь со сладкого? Аппетит испортишь, Алеша! Моя Бела-ханум много раз проходила мимо окон и говорит, что на тебя просто страшно смотреть. Ты сидишь, как будто всю жизнь провел в парижских кафе на ее любимом Монмартре. Ты очень печальный и романтичный.

Бела-ханум – жена Ашота, но мне все-таки кажется, что Ашот нетрадиционной сексуальной ориентации. Он ко мне все время притрагивается: то погладит по попе, то обнимет за талию, а то и поцелует в щечку. Я ему нравлюсь. А в тот раз, когда он зазвал меня в кабинет и бесплатно накормил, говорит:

- Алеша, ты русский человек, русские люди славятся своей душевной широтой и щедростью… Покажи.

Молчим. Я спрашиваю:

- Что?

Ашот отвечает:

- Я дверь запер – покажи.

– Да что, Ашот, показать?

А сам ем.

– Ну, хорошо, сначала доешь, покажешь потом.

– Что показать, Ашот?

Ашот мучается.

– Алеша, покажи, какой у тебя? А я тебе покажу, какой у меня.

Я начинаю ломаться: зачем да к чему, да ни к чему, да как-то неудобно, да мы же мужчины… Ашот не отстает:

- Я притрагиваться даже не буду. Отойди к двери, оттуда покажи. Я посмотрю – и все! А я тебе покажу свой хоть сейчас!

Наконец, я сдаюсь. Доедаю лангет с картофелем фри, допиваю чай с лимоном, встаю и отхожу к двери. Расстегиваю ширинку и высовываю член. Ашот смотрит издали очень внимательно. Я прячу.

– Нет! Нет! Стой! Что так быстро прячешь?! Я еще не насмотрелся на такую красоту!..

Снова вынимаю – пусть смотрит. Член свешивается из ширинки. Ашот встает напротив меня и вынимает из ширинки свой. Он у него, конечно, почти стоит.

– Вот видишь, - говорит Ашот, - какие у нас с тобой разные. У тебя белый, нежный, а у меня коричневый, как будто он у меня немытый. Он даже черный. А вот посмотри на мои яйца.

И Ашот с трудом выворачивает из ширинки яйца.

– Покажи мне свои яйца, ну, покажи, Алеша! Ну, прояви щедрость русской души!..

Я вытаскиваю яйца. Сделать это трудновато, потому что они у меня маленькие, не такие громоздкие и висячие, как у Ашота.

– Вот видишь, и яйца у нас с тобой совершенно разные. У тебя маленькие, кругленькие, а у меня здоровущие, как два детских мяча. Нет, как два карликовых арбуза. Бедная Бела-ханум, она их терпит уже семь с половиной лет. Она мне говорит: «Ашот, пока ты добиваешься своего, я буду держать твои яйца руками, потому что мне больно, когда ты меня ими бьешь». Так и говорит, Алеша, потому что ей больно! И держит обеими руками! А кого ебешь ты?

Не могу же я сказать, что мы живем с нашим слесарем дядей Семеном. Года два назад он пришел к нам поменять краны, а мамы не было дома… Я пожимаю плечами.

– Ну, что ты стесняешься, Алеша! Не стесняйся, скажи!

Я так и быть перестаю стесняться:

- Одну там… Ее зовут Светка…

Но Ашота моя Светка мало интересует. Он требует, чтобы я ему показал волосы.

– Слушай, Алеша, прояви щедрость русской души – покажи волосы. Да сними ты с себя эти чертовы брюки! Расстегни ремень! Покажи – и все! Смотри!

И Ашот решительным движением снимает с себя брюки, спускает их к ногам и задирает рубашку. Передо мной открывается весь Ашот, каким я его еще никогда не видел: черный волосатый живот, шерсть, густея, скрывается под рубашкой и уходит к шее, а внизу у Ашота – сплошная чернота. Коричневый член с коричневыми яйцами в этой тайге – светлое пятно. Черная густая поросль вокруг члена стоит у Ашота дыбом. Ашот чешет ее рукой, теребит яйца, выправляет член, подрачивая его и поднимая все выше и выше.

Была не была! Я тоже расстегиваю брюки, снимаю их и стягиваю трусы. Тоже задираю рубашку вверх. Но у меня волосы только вокруг члена. На теле у меня нет ни одной волосинки. Даже нет дорожки от лобка к пупку. Мое тело похоже на тело мальчика. Но Ашот потрясен.

– Алеша, - шепчет он, - какой ты красивый… Какие вы, русские, красивые люди... Смотри, какая у меня страшная жопа, смотри!

Ашот поворачивается и наклоняется, раздвигая обе половинки: передо мной открывается еще более глубокая черная бездна шерсти. Волосами покрыты ягодицы, между ног колышутся волосатые яйца, черные кудри заполнили всю щель между ягодицами, сверху донизу, не видно очка.

– Смотри, Алеша, даже моего очка не видно, вот как много у меня волос… А теперь повернись ты, я только посмотрю!..

Я поворачиваюсь и тоже наклоняюсь. Ашот в восторге:

- Ой, ой, ой, Алеша, какая русская попочка… Какая она чистенькая! У тебя ни волосинки! Ах, какое у тебя очко, Алеша! Какое очко! Это не очко, Алеша, а Сезам, откройся!

Я хочу повернуться, но Ашот умоляет меня не менять позы.

– Ах, какая у тебя попочка, Алеша! Как прекрасно смотрятся у тебя между ножек твои чистенькие маленькие яички…

У меня тоже давно стоит, а от его медоточивых речей, конечно, в зобу дыханье сперло.

– Алеша, - слышу шепот, - стой так, ничего не бойся, прошу тебя, мальчик мой…

И я чувствую, как к моей попочке прикасаются воспаленные губы Ашота, его плохо выбритый подбородок. Он колется, но я так и быть разрешаю Ашоту полнее насладиться моей красотой.

– Ах, какая попочка, какая сладкая дырочка у моего Алеши, какие яички у Алешеньки… Почему я такой грубый мужлан? Если бы я был чуть-чуть менее волосатым, то Алешенька разрешил бы мне поцеловать себя в самую серединку попочки…

- Целуй, пожалуйста, - разрешаю я.

В следующий миг я чувствую, как Ашот своей небритой мордой раздвигает мои половинки и вторгается в самую заповедную часть моей жопы.

Его губы прикасаются к очку. Затем прикасается язык – шершавый, сильный. Я вскрикиваю. 

– Что? – встревоженно спрашивает Ашот, стоя сзади меня на коленках. – Больно?!

- Да нет, щекотно, Ашот!

И Ашот продолжает щекотать мне очко своим сильным языком, я вздрагиваю от каждого полизывания. Рука Ашота забирается мне спереди под рубашку и берется за мой член. Он начинает мне дрочить. Я делаю попытку выпрямиться, но Ашот, захлебываясь собственной слюной от счастья, быстро возражает сзади:

- Зачем, Алеша, выпрямляться? Стой так! Так – хорошо!

И он снова лижет мне попочку, а рукой дрочит мне. Но мне стоять раком тоже надоедает, я хочу большего.

Через минуту мы просто лежим на полу в позе 69 и друг другу сосем. Грубо, по-настоящему. Как два мужика. Один из них женат на Беле-ханум и имеет от нее двух прелестных девочек, а другой – я то есть – живу со Светкой. Ну, то есть с дядей Семеном, слесарем. Дядя Семен тоже не прочь мне засадить, но я ему до сих пор еще не давал, потому что у него елдак длиннее, чем у Ашота, и головка у дяди Семена, как яйцо у Ашота. Дядя Семен уже два года тоже меня уговаривает по-всякому, всегда говорит мне, какой я красивый и приятный, но ко мне не очень-то подольстишься. Я, знаете, играю роль студента печального образа, но я уже давным-давно закончил институт, и уже года три ошиваюсь на ежегодной Ярмарке вакансий. Вакации для меня нет. Если бы не Ашот со своим большеоконным кафе «Остановка», я бы вообще уже загнулся с голодухи.

Чувство глубокой и искренней благодарность к Ашоту переполняет мое сердце. Вот сейчас, в эту минуту, если бы он проявил немного настойчивости, я бы повернулся к нему спиной и дал бы. Впервые в жизни дал бы, честное слово! Но мы увлечены сосанием. Руки Ашота блуждают по моей прелестной попке, мое очко уже раз двадцать почувствовало на себе пальцы сильной руки Ашота, но дальше поглаживания робкий Ашот не идет. Ах, если бы он чуть-чуть надавил! Мне самому так давно хочется дать кому-нибудь – просто не могу сам себе в этом признаться.

И вот сейчас, когда пальцы Ашота касаются моего очка, я выгибаюсь, оттопыриваю попочку и сам сжимаю половинки, надавливаю на пальцы Ашота. Но он, черт, не понимает – он увлечен моим членом! Засасывает глубоко, по самое горло, забирает себе в рот то одно мое яичко, то другое. Я делаю то же самое: заглатываю вместе с членом его яйцо, пытаюсь взять в рот оба, но это невозможно. Мой рот полон его волос, его пушистой и кудрявой черной шерсти – но я не довольствуюсь малым, и временами высвобождаю член и окунаюсь всем лицом в его волосяное поле под животом. А потом его член опять у меня во рту.

Из его мочеиспускательного канала давно уже течет бурная река кисло-сладкой жидкости, которая предваряет взрыв спермы. Наверное, и из моего члена тоже – Ашот начинает сосать головку моего члена, как сосут леденец или ириску. Это что-то новенькое: я никогда еще так не сосал дяде Семену. Обычно он просто двигает своим елдаком у меня во рту взад-вперед, а я держу рот открытым и стараюсь раскрыть его пошире, чтобы не поранить член зубами. Надо будет попробовать ему тоже пососать головку, как ириску.

И так мы с Ашотом кончаем: он со стоном хватает весь мой член с обеими яичками себе в рот, обхватывает меня ладошками за ягодицы и напяливает в себя, надавливая, наконец-то пальцем на самое мое очко. Ту-то я не выдерживаю: спускаю.

И мне в рот брызжет его сперма. И вдруг в этот самый кульминационный момент я чувствую, как палец Ашота резко, одним толчком вторгается в мое очко – глубоко, на полную длину. Я вскрикиваю от боли и острого наслаждения, но все же больше от боли, пытаюсь вырваться из объятий коварного Ашота, но он держит меня руками крепко, не вырвешься, и член свой вдавил мне в рот так, что я – ни туда-ни сюда. 

Его толстый, как сарделька, палец, обросший волосами, ворвался в мое очко, и ебет меня самым натуральным образом, несмотря на мое отчаянное сопротивление.

– Ашот, - мычу, - пусти, пусти, больно, Ашот!..

Он ни в какую, и ебет пальцем. Я даже устал вырываться. «Черт с ним, - думаю, - пусть ебет пальцем, все равно я давно хотел дать… Пальцем – не хуем же…»

А тут член Ашота стал у меня во рту опадать. Я освободил рот, и лежу молча. Ашот меня наяривает сзади пальцем!

– Ашот, - говорю громко, спокойно, - что ты делаешь? Отпусти меня немедленно…

Усовестился, видимо. Вынул палец. Мы поднялись с пола. Ашот дал мне вафельное полотенце – мы вытерли члены разными сторонами. Молчим. Ашот тяжело дышит. Сказать нечего.

– Алеша, - слышу, произносит Ашот. 

Поднимаю на него глаза. Жду объяснений.

– Зачем я тебе это сделал? Я тебе, может быть, всю дальнейшую жизнь испортил? Я же твою целку сломал…

Я молчу. Мои глаза начинают наполняться слезами. Ашот правильно говорил, что у меня нерастраченное дарование трагического артиста.

– Алеша, прости Ашота! Прости невежественного человека. Я тебя обманул, обещал не трогать, а тронул, не сдержал слова настоящего мужчины. Ты мог бы познакомиться с хорошим мужчиной, он бы спросил тебя, давал ли ты когда-нибудь, и ты бы честно ему ответил, что нет. А теперь – что ты ему скажешь, Алеша? И все из-за меня… Ты можешь меня извинить?

Как и положено в такой безвыходной ситуации, я ответил Ашоту следующим образом:

- Ты меня обманул. Напрасно я тебе доверился. Как мне жить дальше, я сам решу. А теперь я уйду. Выпусти меня.

Теперь глаза Ашота наполнились слезами.

– Не уходи так, прошу тебя… Давай помиримся. Во-первых, возьми свою ставку за обед… - Ашот отсчитал мне 500 рублей. – Во-вторых, возьми еще 600 рублей за завтрашний обед. Я хочу, чтобы ты пришел ко мне завтра, Алеша! Без тебя «Остановка» закроется! Вот тебе еще 600 рублей за послезавтрашний обед! Только приходи! Если ты не придешь, просто не знаю, что сказать Беле-ханум! Она тебя обожает! Ты ей напоминаешь ее любимый Монмартр!..

– Хорошо, я приду, - кротко сказал я и вышел.

От Ашота я направился прямо домой, зашел в слесарку. Дядя Семен был один. И я ему впервые дал. Он даже испугался, что это со мной: просил года два – отказывал, а тут сам пришел и поворачивается задом.

Он в меня воткнул – я крикнул, он  меня протрахал, я, наконец- то, испытал на своей нежной жопе мужской лобок, обросший волосьем, о чем мечтал так долго, и удары яиц об мои ляжки, от чего страдает нежная Бела-ханум, и уходя, сказал дяде Семену:

- Завтра можешь прийти. Мамы не будет дома до шести вечера. Сможем лечь в кровать, по-настоящему.

Дядя Семен смотрел на меня с тревогой:

- Не больно, Лешка? Ходить-то можешь? А то, может, посидеть бы тебе, передохнуть? Или, хочешь, полежи на животе на диване… Может, у тебя на работе неприятности, Леш?..

- Дойду, - ответил, мужаясь, я.

И, приняв рабочий вид студента печального образа, вышел из слесарки.

Дядя Семен вышел вслед за мной, стоял на пороге и с сочувствием смотрел мне вслед. 

Автор: НикКуз

Теги: Русские геи, Волосатые геи, 69