Твердость

 У меня твердый характер, просто не было повода проявить себя в этом качестве. Но как-то, совсем недавно, подходит ко мне в гей-клубе молодой человек и говорит:

- Я режиссер Голубкин. Мы в театре собираемся ставить спектакль о судьбе танцовщика мирового класса Нижинского, не смогли бы вы сыграть эту роль? Но предупреждаю: на сцене придется отдаваться Дягилеву.

Тут я твердость и проявил:

- Помилуйте, - говорю, - но я не танцовщик.

Он возражает:

- Танцевать вам не придется. У нас психологическая драма. Придется только ходить и в одной сцене отдаться.

- Но я не читал пьесу.

- Вы ее получите на первой репетиции, как и все.

Отступать было некуда.

С понедельника начались репетиции. Я никогда прежде не участвовал в театральных постановках, поэтому очень волновался. Режиссер Голубкин оказался весьма образованным человеком. На первой же репетиции он объяснил собравшимся, что значат для русской культуры фигуры Вацлава Нижинского и его мецената Дягилева. Он представил меня, как человека, который очень похож на Вацлава. Потом нам роздали текст драмы под названием «Он меня предал».

Дома я прочитал эту пьесу и в нескольких местах рыдал. И действительно, в пьесе оказалась сцена, где Дягилев овладевает Нижинским. В сущности, обманом. Но, если вдуматься, они любили друг друга. И Дягилев, конечно, понимал, что Вацлав – незаурядный танцовщик.

На первой репетиции мы читали пьесу по ролям. Я увидел Дягилева – это был мужчина, которому я должен буду отдаваться прямо на сцене. Широкоплечий, среднего роста, уверенный в себе. Настоящий актер. Особенно хорошо у него получалась сцена с деньгами, где он выторговывал помещение для «Русских балетных сезонов». Когда же дошло до любовной сцены, то он проявил себя еще лучше. Голос его сделался вкрадчивым, он доказывал мне, что я без него ничто и никуда. Вацлав, который умирал, как хотел танцевать, попал к Дягилеву в зависимость, у него не было другого выхода, как только отдаться ему.

- А я должен его любить или все-таки это конъюнктурная сделка? – спросил я режиссера.

- В том-то и загадка их отношений! Вы попали в самое больное место пьесы! – воскликнул Голубкин.

И все остальное время репетиции мы слушали его рассказ о запутанных отношениях Дягилева с Нижинским.

На третьей репетиции мы вновь читали пьесу по ролям, и до моей главной сцены не дошли. Мы репетировали каждый день, и я вошел в роль. Я уже давно хотел отдаться Дягилеву, которого по-настоящему звали Василий Павлович Орехов, но репетиции затягивались. Вдруг как-то Голубкин объявляет:

- Завтра все свободны, репетиции не будет, - кроме Дягилева и Нижинского.

Назавтра собрались мы трое. И начали сцену. Обстановка такая: посреди сцены стоит застеленная кровать. Больше ничего. Дягилев развалился на койке, а Нижинский из комнаты как будто уходит.

Дягилев: - Вацлав!

Нижинский: - Что?

Дягилев: - Ты должен танцевать. Без танца ты погибнешь!

Нижинский: - Я знаю.

Дягилев: - Тогда подойди ко мне.

Нижинский: -  Зачем?

Дягилев: - Ты меня боишься?

Нижинский: -  Да.

Дягилев: - Почему?

Нижинский: -  Не знаю.

Дягилев: - Потому что ты меня любишь.

Нижинский: - Да.

Дягилев: - Я тебя тоже люблю.

Нижинский: -  Меня? Вы?

Дягилев: - Не говори мне «вы»!

Нижинский: -  А как я должен говорить?

Дягилев: - «Ты».

Нижинский: - У меня не получится.

Дягилев: - Подойди ко мне, не бойся.

Нижинский: - Хорошо… Что ты делаешь со мной?

Дягилев: - Молчи, целуй меня! Целуй жарче, мальчик!.. Ах, вот так… Ну что, теперь ты можешь сказать мне «ты»?

Нижинский: -  Да! Ты – мой! Я – твой! Возьми меня!

Особая трудность этой психологической сцены была в том, чтобы не тянуть. Голубкин велел нам к реплике «Возьми меня!» уже быть голыми. Орехов же считал, что чисто психологически этого не может быть.

- Они любят друг друга! – кричал вдохновенно Голубкин. – Одежды летят в разные стороны! Вот так! Брюки… ботинки… галстук… Скорее добраться до тела любимого!

Мы начали раздеваться уже с реплики «Ах, вот так!».

Орехов оказался под пиджаком хилой курицей. У нас такие продаются в магазине. Когда он сдергивал с себя одежду, то я увидел, что у него еще и носки дырявые. У меня тут же упал. А Голубкин кричит:

- Нижинский должен проявлять большую страсть, чем Дягилев, Нижинский изнывает от страсти!

Господи, как можно изнывать по мужчине в рваных носках и с хилой цыплячьей грудкой?! Но я стал все-таки расшвыривать с себя одежду так, что чуть лампу на потолке не раскокал, и вдруг Голубкин орет:

- Стоп! Стоп! Почему у тебя не стоит, Алеша?! У Василия Павловича стоит, и мы это видим, а у тебя – нет!

Господи ты Боже мой, вот поди объясни ему, почему у меня не стоит на мужчину с хилой цыплячьей грудкой и в рваных носках.

- Снова! – орет Голубкин.

Оделись.

- Реплику!

Дягилев: - Молчи, целуй меня! Целуй жарче, мальчик!.. Ах, вот так…

Мы начали раздеваться – в стороны полетели штаны, жилетки, ботинки…

- Хорошо, - орет из зала Голубкин. – Хорошо! Текст не слышу! Не слышу текста!

Дягилев: - Дайте хоть раздеться-то, шнурки расшнуровать! Тогда же не было липучек!

А у меня на Василия Павловича полустоит. Голубкин увидел это и кричит:

- Уже лучше, Алеша!.. Текст! Дальше!

Дягилев: - Ну что, теперь ты можешь сказать мне «ты»?

Нижинский: -  Да! Ты – мой! Я – твой! Возьми меня!

Тут Орехов без трусов останавливается, поворачивается к Голубкину и спрашивает:

- А как его брать-то? Куда? Может, дать сперва пососать?

- «Пососать»... – высмеивает его Голубкин. – Перед Дягилевым неопытный мальчик! Он ничего еще не умеет!

- А как же тогда?

- Просто поверни его к себе задницей – и влупи ему. Тебя захлестывает страсть! Тут некогда рассуждать! Ты хочешь его! Ты его обожаешь!

Тут проявил твердость я.

- Помилуйте, - говорю, - как это «влупи»? А где же чувства?

Голубкин упал на стул и закрыл лицо руками. Сцена не шла. Наконец, он отнял руки от лица.

- Оденьтесь.

Мы оделись.

- Мне от вас нужна горячечная страсть. Любовь в высшей ее степени. Вам некогда рассуждать о чувствах. Вы бросаетесь друг другу в объятия – это и есть высшее проявление высших в мире чувств! И если Дягилев тебя поворачивает к себе задницей, то ты поворачивайся, не сомневаясь в том, что твой любимый поступает правильно. И только в тот момент, когда он в тебя войдет, мне от тебя нужен душераздирающий крик. Крик! Вопль! Мы в зале должны понять по этому крику и воплю, что у тебя это впервые в жизни… Вот такая она, первая любовь. Понятно?! – заорал Голубкин.

- Да, - сказали мы с Ореховым.

- Начали снова!

Дягилев: - Молчи, целуй меня! Целуй жарче, мальчик!.. Ах, вот так…

Мы начали в бешеном темпе раздеваться…

Дягилев: - Ну что, теперь ты можешь сказать мне «ты»?

Нижинский: -  Да! Ты – мой! Я – твой! Возьми меня!

К этому месту мы оба стояли на сцене голыми. Даже у меня стоял. У Орехова – нет. И тут я вдруг увидел, что у него огромная колбаска.

- Стоп! – завопил Голубкин. – Перерыв на пятнадцать минут, и потом сцену с начала до конца!

И ушел из зала. Мы с Ореховым быстро оделись и ушли за кулисы – я вправо, он – влево.

Сижу на стуле – вдруг из темноты появляется чья-то черная фигура. Я чуть со стула не свалился. Орехов! Подходит ко мне, поднимает меня за подмышки со стула, прижимает к себе и страстно целует в губы. Руки его гуляют по моей попочке. Я так испугался вначале, что просто онемел со страха, но потом быстро сообразил, что Орехов входит в образ. Я тоже начал входить. Положил ему руки на шею, прижался к нему. У меня в груди поднялась волна нежности к Орехову, к Василию Павловичу.

- Люблю, люблю, - прошептал я в темноте кулис. – Люблю тебя…

Орехов глядел мне в глаза.

- Люблю, - повторил я шепотом, - возьми меня, Вася… Я буду твоим…

Орехов снова поцеловал меня в губы, его язык зашевелился у меня во рту, низом живота я почувствовал твердость его огромного члена. И вдруг из зала раздался крик Голубкина:

- Актеры, на сцену!

Мы разняли объятия и поплелись на сцену.  Тут я заметил, что у Орехова нет пуговицы на пиджаке. А я ненавижу мужчин, которые не следят за собой. Дырка в носке, нет пуговицы, и еще хилая грудка бройлерного цыпленка. «Господи, - думаю, - хоть бы только у меня на него встал!»

Начали сцену с самого начала. Дягилев развалился на кровати, я собираюсь уйти из комнаты.

Дягилев: - Вацлав!

Нижинский: - Что?

Дягилев: - Ты должен танцевать. Без танца ты погибнешь!

Нижинский: - Я знаю.

Дягилев: - Тогда подойди ко мне.

Нижинский: -  Зачем?

Дягилев: - Ты меня боишься?

Нижинский: -  Да.

Дягилев: - Почему?

Нижинский: -  Не знаю.

Дягилев: - Потому что ты меня любишь.

Нижинский: - Да.

Дягилев: - Я тебя тоже люблю.

Нижинский: -  Меня? Вы?

Дягилев: - Не говори мне «вы»!

Нижинский: -  А как я должен говорить?

Дягилев: - «Ты».

Нижинский: - У меня не получится.

Дягилев: - Подойди ко мне, не бойся.

Нижинский: - Хорошо… Что ты делаешь со мной?

Дягилев: - Молчи, целуй меня! Целуй жарче, мальчик!.. Ах, вот так…

Мы кинулись раздеваться, разбрасывая вещи в разные стороны.

Дягилев: - Ну что, теперь ты можешь сказать мне «ты»?

Нижинский: -  Да! Ты – мой! Я – твой! Возьми меня!

Орехов и я остались на сцене без ничего, у меня стоит, у него – стоит. И вдруг я испугался: у Орехова грудь цыплячья, а член ого-го, весь волосищами оброс, как у жеребца. Но делать нечего, продолжаю сцену. Дягилев поворачивает меня к себе спиной, бросает на кровать, ложится на меня и вдруг как вонзит в меня свой агрегатище. Я как завоплю не своим голосом… А Орехов меня наяривает… Голубкин из зала кричит:

- Хорошо! Отлично! Вот так!

Он меня наяривает, а я думаю: «Господи, почему так больно?» И понимаю, что он вошел в меня вместе с прядью волос, которая у него свисает с члена, и эта прядь мне режет – боль непереносимая. Я пытаюсь рукой вытащить прядь волос, а Голубкин из зала кричит:

- Хорошо, лежи, Алеша, не шевелись!.. Стоп!

Наконец-то.

Орехов спрыгнул с меня, я едва поднялся, такое ощущение, что у меня из попы течет кровь. Дотронулся пальцами – нет, ложное ощущение. Смотрю на Ореховские пряди волос вокруг члена и говорю:

- Василий, ты бы хоть побрился, что ли, или постригся. У тебя такие длинные космы… Больно же!

Голубкин доволен.

- Ничего, - говорит, - Алеша, потерпи, его волосы – это не его, в гримерной дали. Зато из зала лучше видно, какой у Василия Павловича знатный член. Наш зритель любит, когда на сцене гей-жеребцы…

В общем, первая репетиция прошла. Едва допер до дому. Прихожу к квартире уже засветло – смотрю, у дверей стоит Орехов. Подходит ко мне, прижимает к себе и целует. Но тут уж я проявил присущую мне твердость.

- Нет, - говорю, - Василий Павлович. Нет. До следующей репетиции. А там – посмотрим.

Автор: НикКуз

Теги: Гей клуб, гей жеребцы